- Не время тебе, хохлушка, охотящаяся за московской пропиской, писать мемуары а-ля «Час волка» Игоря Боровикова! Потому что я первая в очереди!
Я аж ликёром «Моцарт» поперхнулась и отвечаю:
- Если я хохлушка, то ты — алжирская женщина!
- И шо? Всё равно я здесь первая стояла! Мне так стыдно вдруг стало, и я… проснулась.
«Как-то в Алжире одна наша дура, врачиха-гинеколог (я же в этой стране пахал переводчиком группы советских врачей), была приглашена на местную мусульманскую свадьбу. А там возьми и ляпни:
— Желаю вам большого счастья и не очень много детей.
Поскольку долго наблюдала алжирских баб и так им сострадала, что пожелала иметь поменьше детей, чтобы стать людьми, а не машинами для продолжения рода человеческого. Так на той свадьбе её чуть было не побили, столь возмутило всех подобное пожелание».
Игорь Боровиков. Час волка, или На берегу Лаврентий ПалычаЦыганки рожают в ста процентах случаев в обсервационном отделении. И не потому, что больные или «грязные», а потому что — необследованные. Цыгане есть разные. Цивилизованные и не очень. Образованные и не умеющие читать и писать. Что правда, все они чудесным образом умеют считать. И ещё они, как правило, живут кланами. Хорошо это или плохо — не мне судить. Хорошо или плохо то, чем они занимаются? Я откуда знаю, чем ВСЕ занимаются на этой планете. Но клановость как таковая очень близка мне по духу. Но не собираемся мы, увы, как в доме деда, за большим круглым столом. Не печёт уже моя бабка огромное количество пирожков с капустой, яйцами и яблоками. Да многоэтажные кулебяки в «косичках» с мясом, рыбой и грибами. Да на всех про всех — кто в доме живёт, гостит или просто за спичками зашёл…
Да помню я, что ты первая в очереди!
…Цыганки рожают почти без проблем. За всё время была только одна, но это отдельная история.
Будешь второй!
В родах цыганки «умирают». Им так плохо, что «зачем миня мама на свет радила?!»
- Ой, тётя, мине так плохо!
- Я не тётя, я — Татьяна Юрьевна. Вот у вас там свои правила и понятия, а у нас — свои. У нас надо «Светлана Ивановна», «Татьяна Юрьевна», «Пётр Александрович», понимаешь?
- Ой, патом будит «Татьяна…». Э? А-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!! Схватка. — Патом вот это будит длинно сильно, я лучше тётя, да?
И бродит, и ходит, и воет. Но не по-настоящему. Видно, что для неё это — спектакль. Её маленькое представление. Но она настолько в роли, что Станиславский верит раз и навсегда!
А-а-а-а… О-о-о… У-у-у… Э-э-э… Ой, ромалы!
- А поедемте-ка к цыганам, Пётр Александрович!
- Пошто, душа моя, Татьяна Юрьевна, ехать, когда табор сам к нам пожаловал!
- Вы правы, душенька Пётр свет Александрович, выйду-ка я в приём, негоже заставлять ждать столь почтенную публику!
- А и правда, сходите, голубушка моя разлюбезная Татьяна Юрьевна! Любушка Светлана Ивановна, а нет ли у нас, вселенскую мать нашу, бубна где заначенного, по голове нашей роженице — как зовут?
- Мария, дядя.
- …Марии нашей по голове настучать!
А-а-а-а… О-о-о… У-у-у… Э-э-э…
А в приёме ромалы.
- Ой, доктор, чтобы у Машки всё хорошо, так у вас тут из кранов шампанское будет литься и всех золотом увешаю. — Это барон. Машка — его дочь.
- Да оставьте себе ваше шампанское. Вы нам лучше лекарства купите из списка. Вашей Маше не сгодится — другому кому.
И не будет ни шампанского, ни лекарств — уж поверьте! Дырка от бубна будет.
А-а-а-а-а-а-а!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!
Машенька в родзале. Рожает как кошка. Или — коза. Как коза. Я видала на Волге. Лет в семь. Очень удивилась. Из козы что-то вылезло. Перламутровое. А бабка говорит: «Рубашку надо вскрыть, чтобы не задохнулся!»
«Рубашка» — это околоплодный пузырь. Помните? — в «рубашке» родился. В околоплодном пузыре. Я в околоплодном пузыре родилась. Мать рассказывала, акушерка очень удивлялась. «Впервые вижу, — сказала матери, — чтобы не цыганка в «рубашке» родила. Счастливая у тебя дочь будет». Не наврала. Я счастливая. А уж акушерка, которая меня принимала, куда больше цыганок, чем я, видала. Четвёртый родильный дом. Я на Пересыпи родилась. Родители в Одессу на лето поехали. Тогда — только на лето. А у родни дом был в Усатове. Там тоже цыган много.
Машенька родила. В «рубашке». Это видеть надо — человеческий детёныш, чай, побольше козлёнка! Во время потуги в половую щель надувается… перламутровый пузырь. Круто.
Младенец когда в смазке — это не «рубашка», это он слегка (или у кого как) недоношенный. Это вам акушерки врут, чтобы успокоить. «Рубашка» — это околоплодный пузырь.
Родила. Естественно — ни разрыва, ни царапинки. Через полчаса уже сидит на каталке, как горный орёл, и хохочет. Ты просишь, чтобы ей кто-то дал по голове пузырём со льдом. А она тебе так лукаво:
- Тётя! Отпусти! Всё равно убегу!
Знаем мы про их цыганские обычаи. Вам не буду рассказывать. Знаю, что убежит. Вздыхаю.
- Сколько классов закончила, Машенька?
- Три! — Очень гордо. Очень.
- Ну, пиши, Машенька.
- Чего писать? — Старательно держит ручку.
- Пиши: «Я, такая-то такая-то, прошу отпустить меня домой. О последствиях предупреждена. Ребёнка обязуюсь забрать». Написала? Покажи.
Беру листок бумаги. На нём — корявым детским почерком написано:
«Я такая-та такая-та пршу отпститЬ мню а паслетствиях пердупержена рибёнка бязуюс брат»
- Машенька, что же ты написала, мать твою так-растак?!
- Что ты продиктовала, то я и написала!
- Переписывай ещё раз. — Вздыхаю. Диктую. — Я, Мария Иванова, прошу… — И так далее.
Заберёт Машенька ребёнка. Цыгане детей забирают. Или барон заберёт. Или муж. Муж придёт в дублёнке и тёплых сапогах с выводком детей. Девочки будут с непокрытой головой и в сандалиях. И в дублёнках. А потом придут ешё раз — через год, или через три, или через десять-четырнадцать лет — взять справку о рождении. Потому что паспорт, менты, учёба, закосить от армии. И будем мы идти в архив и статотдел. И получать в кабинете главврача за «грехи» другого лекаря. Как кто-то сейчас — за мои. И будут цыгане мучительно вспоминать, когда рожали. На Пасху? На Рождество? А, нет. Тогда, кажется, жарко было. И будут обещать золотые горы и уходить не попрощавшись. И будут тащить тебе бутылку ликёра «Моцарт» и нарочито-театрально благодарить. По-всякому. Они же разные — цыгане. Они своими гордятся. Они, где рожают, не воруют. Но и не…
Машеньке, к слову, четырнадцать лет. Роды — вторые. Тётя добрая. Она тётю подкараулит под приёмом, втихаря от родных, и лукаво-благодарно так спросит:
- А хочешь, я тебе юбку подарю или маковой соломки принесу?!
- Иди в жопу, Машенька, — ответит добрая злая тётя, бредущая с дежурства.
- А хочешь шишек, Татьяна Юрьевна?! — Во как!
Эх, Машенька. Хочу шишек. И мира во всём мире.
И чтобы четырнадцатилетние не рожали ни во второй, ни в первый раз. Потому что в двадцать шесть ты будешь старухой, не помнящей, сколько тебе. Как та соплеменница, которой мы удалили матку. И она тоже сбежала. На вторые сутки. Чуть не умерла. Белая бы умерла. Много чего хочу, Машенька. Хочу, чтобы наркотой твои собратья не торговали, чтобы арабы не убивали евреев и наоборот. Имение хочу на Волге и чтобы русскую прабабку мою с тремя малолетними русскими отпрысками на глазах у русского прадеда не расстреливали русские. Сейчас, может, и героина внутривенно хочу, но не буду.
- Давай свои шишки, Машенька! Доктор, родившийся в «рубашке», покурит за твоё здоровье трубку мира. Машенька, ты довольна?
Кто там следующий? Не учительница химии часом?..
Рыба. «Наша служба и опасна, и трудна»
Давным-давно, когда кино было чёрно-белое и немое, что было очень замечательно, потому что не долбал объёмный звук прямо в мозг басами, я работала добрым доктором Айболитом. Потому что беременные, роженицы и родильницы — забавные милые зверушки. И была у меня учительница ремесла Светлана Ивановна. Партийная кличка Рыба. Рыба не была акушером-гинекологом высшей категории, обвешенной дипломами Harvard Medical School. Она была обычной акушеркой. Даже не знаю, брать «обычную» в кавычки или нет? Высшая категория у неё, естественно, была, но дело вовсе не в этом. Она была акушеркой от бога со встроенной во все места чуйкой акушерской ситуации, и лет ей в обед было примерно сто. Ну, не сто, скажем, а шестьдесят. Никто не спроваживал её на пенсию, потому что ценный кадр был бодр, весел и дай бог нам всем так не спать. Муж ейный по кличке Петюнчик уже был прооперирован на предмет гипертрофии простаты. У неё были дети и внуки, которые «хорошо кушали», не оставляя Рыбе никаких эфемерных надежд на заслуженный отдых. Ум у Рыбы был ясный. Решения она принимала стремительно. Руки были золотые.