Но, несмотря на лечение, Фрэнку становилось все хуже и хуже. Он уже не вставал с постели, и почти не говорил. А когда пытался что-то произнести, то из-за хрипов в легких невозможно было ничего разобрать. Часто на него нападали жестокие приступы кашля, во время которых он буквально корчился от боли, а на губах иногда появлялись капельки крови.
Это походило на туберкулез, но туберкулезом не было.
- Что это? – спрашивал Килпатрик, непосредственно заинтересованный состоянием здоровья своего подопечного? Но не получал на свой вопрос вразумительного ответа. Он настаивал, но на все требования услышал только следующее:
- Судя по всему, мы имеем дело с каким-то микроорганизмом, а может, паразитом, поселившимся в его легких. Выявить его нам не удается, так как медицина не имела дела ни с чем подобным.
И профессор подумал, что, скорее всего, так оно и есть на самом деле. Подводное дыхание океанской водой могло внести в легкие Филипчика любую заразу, любую инфекцию, а может и просто паразита, который преспокойненько обосновался в его органах дыхание, и теперь убивает своего носителя. Сомневался Килпатрик только в одном, в том, что медицина сумеет не то чтобы вылечить Фрэнка, а вообще определить, какой именно паразит поселился в нем. Если это вообще паразит. Ведь обычный человек не дышит морской водою, и не может иметь никакого иммунитета против носителей любой болезни, которые только гнездятся в водной среде.
ГЛАВА 39
ЭПИЛОГ
1
Смерть Фрэнка Филипчика была не за горами. Это было понятно не только врачам, но и любому несведущему дилетанту, который хотя бы просто увидел, в каком состоянии находился больной. К нему не пускали посетителей, и даже Килпатрику было отказано в возможности увидеться с тем, кто, по его вине, теперь должен был лишиться жизни. Йозеф испытывал угрызения совести, ведь это же он сделал Филипчика способным дышать под водой, он наделил его способностью, которая привела его к смерти. Он покусился на природу, а природа не терпит вмешательства. И не прощает.
Да и вся его работа оказалась пустой и бессмысленной. Ну, что толку, что кто-то сможет дышать под водой в течение нескольких часов без специального снаряжения. Все равно человек останется человеком, и никогда не превратится в рыбу, не станет, в полном смысле этого слова, аква-человеком, человеком-амфибией. Он попытался проделать этот фокус с Филипчиком, и вот теперь тот умирает, из-за того, что он, профессор, не смог предвидеть элементарных вещей. Богу Богово, а Кесарю Кесарево – вспомнил он одно библейское изречение. Каждому свое, и каждый на своем месте. Ничего изменить нельзя.
- Он умрет? – спросил Килпатрика Сэм Доусон.
- Сам видишь, - отозвался ученый. И на эти слова нечем было возразить.
- И нет никаких шансов, никакой надежды?
Профессор ничего не ответил, но Сэм и сам все понимал.
- Со смертью Фрэнка все кончится? – спросил он.
Килпатрик поморщился.
- При чем здесь это? Аква-человека подобным образом можно сделать из любого. Вопрос, зачем это надо? Чтобы тот тоже повторил судьбу Филипчика? Наша работа – это пустая трата времени. Да и правительству вашей страны нужны совсем не такие результаты. Не этого они от нас ждали. Но мы другого не смогли. Да и не сможем. Если бы Бог хотел, чтобы человек летал…
- Он бы дал ему крылья, - закончил за профессора Доусон.
- Именно. А если бы хотел, чтобы человек мог дышать под водой, то дал бы ему жабры.
Они замолчали, думая каждый о своем.
- Жалко мне его, - вмешалась Роуз Сайфред. – Такой молодой парень, мой ровесник. Он хотел заработать пять тысяч долларов, а сам не смог ими даже воспользоваться.
Она покачала головой.
- Не пошли они ему на пользу. А что будет с нами? Что дальше станет с проектом?
Йозеф Килпатрик пожал плечами.
- Это решит правительство. Оно властно над нашими судьбами.
Фрэнк Филипчик умер, не прожив и недели после начала своей болезни. Официальный диагноз гласил: осложненная пневмония, вызванная сильным переохлаждением организма.
2
- Вот и вся история, - сказал Джеймс Кросби, сидя за столом, напротив Барри Джексона. Тот, погруженный в рассказ, казалось, даже не слышал последних слов. Его взгляд был устремлен на донышко чашки, из которой уже давно был выпит весь чай, и на его лице отражалась глубокая задумчивость.