Генерал тряхнул головой.
"Трезуда уничтожает Айкон? О чём я думаю? Как я мог даже мысль такую допустить? Нет, так я ни к чему не приду. Нужно немедленно доложить обо всем Пушу, – решил генерал. – Пусть он взвесит все "за" и "против" и примет решение. Так и мне самому будет легче принять объективную позицию, снять с души тяжкий груз сомнений."
Тем временем лейтенант Пазук места себе не находил. Ему было поручено заниматься документацией. Эта рутинная работа в преддверии настоящей битвы невыносимо раздражала его. Он понимал, что на него так же возложена ответственная миссия от самого министра обороны – наблюдать за командиром, но это не приносило ему удовлетворения. Он жаждал проявить себя в деле, а не копаться в бумагах и составлять отчеты. Поэтому Пазук, как обычно, решил проявить инициативу. Первым делом он проверил по документам количество зарядов и вооружения на борту. Затем, перелетев на капсульном звездолёте к другому транспортёру, провел там такую же ревизию. Подобная самодеятельность вызвала недовольство старших офицеров, и об этом доложили Трезуде. Подполковник вызвал секретаря к себе.
– Что происходит? – спокойно поинтересовался он. – Что за внеплановая инвентаризация вооружения без моего приказа? И почему я узнаю об этом от других офицеров?
– Это моя обязанность, – растерянно начал оправдываться Пазук.
– Ваша обязанность – заниматься файлами, – отрезал Трезуда, – а не самовольно принимать решения!
– Так точно, господин подполковник! – вытянулся лейтенант. – Виноват! Больше такого не повторится!
– Вольно! На первый раз ограничимся устным предупреждением, – смягчился Трезуда, – но помните, у нас на борту военное положение, и следующая ваша подобная инициатива будет расценена мной как неповиновение приказу, и вы предстанете перед трибуналом!
– Так точно! – снова вытянулся лейтенант.
– Свободен.
"Еще посмотрим, кто первым под трибунал пойдёт", – подумал расстроенный лейтенант и принялся строчить очередное донесение министру обороны.
***
Когда Пуш потерял сознание, его незамедлительно отправили в крестовик. Лучшая капсула восстановления, опытнейший профессор-реабилитолог, передовые препараты и новейшее оборудование – все было предоставлено по личному приказу Наяри.
– Почему ты так не бережешь себя? – ворчал премьер-министр. – Битва еще не началась, а ты уже схлопотал первый удар! Совсем одряхлел? Будешь так продолжать, отправлю на заслуженный пансион!
– Спасибо, друг, – усмехнулся Пуш. – Но ты рано меня списываешь. Обычный нейронный срыв. Я в отличной форме и не понимаю, зачем ты меня здесь держишь.
– А я жду, когда ты, наконец, расскажешь мне всю правду, – пронзительно взглянув в глаза другу, заявил премьер-министр.
– Какую правду? – деланно удивился Пуш.
– Из тебя плохой лицедей, – ухмыльнулся Наяри, – я всё узнал, так как приказал перехватывать и направлять мне все отчёты, поступающие тебе с корабля. Уж очень подозрительная активность. Сам расскажешь или мне тебе помочь?
– Значит, ты все-таки не все знаешь, – вздохнул Пуш. – Ладно, рано или поздно мне бы пришлось рассказать.
Пока министр обороны вводил Наяри в курс событий, предшествовавших взлету, и объяснял причину потери сознания, премьер-министр постоянно, выплескивая эмоции, перебивал его.
– Он… твой сын? – Наяри замер, защитные линзы на его глазах часто-часто заморгали. – Сер? Тот самый, что остался с Аром? Ты уверен?
– Он сам мне все рассказал на торжественном мероприятии, когда получил от тебя новое звание.
– Это… это такая новость, что я… я не знаю, как и реагировать! А как сейчас зовут Ара? Что я спрашиваю глупости, сам узнаю! Да что ж такое творится прямо у меня вокруг хвоста? Друг тоже мне называется, скрывать такое! Погоди… это что,получается, я собственноручно отправил твоего, вновь обретенного сына, на битву с дранозаврами? Помоги мне Око! Почему ты молчал?
Наяри застонал от горького осознания вины, за то, что не дал Пушу вдоволь насладиться общением с Трезудой. Пуш наблюдал за эмоциями Наяри и вдруг увидел в нём того молодого, справедливого и уверенного в себе ярийца, к которому когда-то поступил на службу. Болезнь словно отступила от премьер-министра, испугавшись натиска таких воспоминаний.
– Потому и молчал, – тихо ответил Пуш, – Я хочу, чтобы мой сын проявил себя достойно и смыл всю грязь, вылитую когда-то на них моим отцом. Хотя, по сути, сделать это должен был я.