«Досадую на воздух и на пыль…»
Л. Ленчику
Досадую на воздух и на пыль,
В которые гляжу, проскальзывая мимо,
Как множественный жест невидящего мима
У небыли одалживает быль.
Досадую, что и не оглянусь
На пустоту асфальтовой равнины,
И где-то на краю застигнет грусть
От ею же придуманной картины.
Я вслушиваюсь в паузы меж слов —
Они слышнее голосов раската –
Всплывает на поверхность давних снов
Движение, застывшее когда-то.
Сумерки
А сумерки ложатся в ложе дня,
Как дань для утешения ухода,
И с песней колыбельной погодя,
Себя даруют вечеру в угоду.
Тихонечко подрагивает быль —
Качели детские в давно уснувшем сквере,
И сон остановить их позабыл,
Чтоб не вселять опасное безверье.
Уходит день. Качаются качели.
Качаются, как маятник средь ночи,
А где-то далеко, на самом деле,
День держится за небо, что есть мочи.
Лицом к Востоку
I
Я стала на красную глину
Под полуобморочное солнце,
А мимо плывут бедуины
Иероглифами на горизонте.
Связкой невольников — гроздь винограда,
Лица — маслины под серым прикрытьем,
В воздухе сонно стрекочут цикады,
Будто и нет здесь иных событий.
Полдень, дорога, гортанный намаз,
Ветер плетет из песка свои косы,
Я здесь, мне кажется, в тысячный раз,
Но не смогу объяснить, если спросят:
— Что это?
Камень. А из него,
Прямо из камня, а не из расщелины,
Крепко упершись упрямой ногой,
Выпростал с силой себя крутошеий,
Бог весть откуда явившись, цветок.
Слов я других не ищу и не знаю,
Лучше его так никто и не смог
Мне рассказать, что такое Израиль.
II
Бог умудрил, да не слишком, наверное…
Руку тяну свою, руку безмерную,
Тянется, тянется, сослепу, ощупью
То ли ветрами, а может быть осыпью
То ли сквозь щели, щеколды и заперти
Не дотянуться до ближней мне паперти
Чтоб постоять там без имени-звания
И попросить бы за тех, на окраине,
Что на окраине пальцев несмеженных
Оторопь-оторопь, поле бесснежное,
Поле сухое, от ветра оглохшее,
Свей из руки мне шнурок, да потоньше бы,
Да подлинней, чтобы морем и сушами
Мог протянуться, а время бы слушало,
Хоть на мгновенье, землею и недрами…
Бог умудрил, да не слишком, наверное.
«На ветках снег лежит…»
На ветках снег лежит немым благословеньем.
Цветы из снега — знак преподношенья
Своей же белизне и тишине.
Вишневый цвет, что буйствует весной
На небе ночи кажется на миг
Рисунком изморози неподвижным.
Деревья вспомнили себя во сне.
«Вьюга. Зима…»
Вьюга. Зима. И над вьюжною пропастью
Женщина вяжет. Не сети для промысла
И не одежду, что греет ей тело –
Женщина вяжет без умысла-дела.
Вяжется что-то вязания для,
Зимнею толщей покрыта земля,
Веки приникли к стеклу мотыльками,
Взгляд неподвижен, а пальцы мелькали,
Не через окна и не чрез порог
Спицы-синицы ведут диалог,
Что говорят меж собою — не знаю,
Им и безмолвного жеста хватает
Жеста извечного: каждый в черед,
И самотканой рекою течет
Из-под руки, из-под пальцев снующих
Утро и дом, дверца печки и вьюшка,
Дерево рядом за спинкою стула,
Птица крылом, встрепенувшись, взмахнула,
Птица на дереве — в воздухе посвисты…
Женщина вяжет и вяжет над пропастью,
Все для того, чтоб на сотой петельке
Выросло дерево в комнате-клетке,
Птица над крышей свой круг описала,
Птица на дереве — круга начало.