Некоторое время мы молчим, я пытаюсь найти в памяти хоть какие-то отблески от услышанного, но перед глазами только черные скалы, ничего более. Нет памяти, нет и эмоций.
— Ты говорил, что у меня была семья, дети, — поворачиваюсь к Саве.
— Да, три очаровательные дочери, мы даже успели породниться, — улыбается Сава, — мой сын и твоя старшая дочь.
— Интересно, и как они сейчас?
— Я могу тебе рассказать только то, что ты сам когда-то знал, могу вытащить из глубины твоего подсознания эту информацию, но не более того, — отвечает Сава, — помнишь тот разговор с Семёном Львовичем о параллельном существовании реальностей?
— Конечно, помню, — усмехаюсь я, — тогда он сказал, что вы все — плод моего воображения.
— Да, вполне возможно, — Сава хитро прищуривается, — ещё он сказал, что в каких-то реальностях, мы можем быть субъективны, существовать вполне себе самостоятельно. Так вот, я думаю на Крисимсе я мог бы существовать и могу оставаться сейчас там, оплакивая своего друга. Думаю, что и в пятой палате, дискутируя с кактусом, я также мог бы быть. И, возможно, наша сильная связь и обуславливается тем, что наши жизни пересекались и пересекаются между собой более одного раза.
— Вполне возможно — сладко потягиваюсь, — но я хочу, даже не так…, я теперь принимаю реальность только так, как воспринимает её мое сознание и не сомневаюсь в ней несмотря на то, что на самом деле всё происходящее здесь, скорее всего, нереально.
— Ты до сих пор полагаешь, что всё происходящее здесь нереально? — Сава картинно удивляется
— Ты только что пытался меня убедить, что ты плод моего воображения, — громко смеюсь я, — я же, наоборот, убеждаю себя в том, что реально всё, и в этом суть моего теперешнего существования.
Кряхтя, встаю с земли, отряхиваю пыль со штанин. Сава поднимается за мной, и мы спускаемся с насыпа к палатке, где Маша готовит ужин, а Авел старается ей не мешать. Дневной свет начинает меркнуть, солнце клонится к закату, по степи растекается прохлада осенних сумерек.
— Если сознание постоянно в каждой реальности, значит и воспоминания в каждой реальности формируются параллельно, — усаживаюсь пред костром, на котором в большом котелке жарко кипит вкусная пшенная каша, — в таком случае, как я, находясь в одной реальности могу осознавать или, правильно сказать, помнить, что происходит параллельно в другой?
— Мне кажется, — Сава, закрыв глаза, втягивает аромат каши огромными ноздрями, — ответ на этот вопрос будет таким же, что и на вопрос почему ты сейчас меня видишь и разговариваешь со мной.
— То есть психическое расстройство — способность помнить и осознавать несколько реальностей одновременно?
— Почему нет, вполне себе объяснение всем этим галлюцинациям и прочим непохожестям на других, якобы здоровых, — улыбаясь, отвечает мне Сава, — правда, наше мышление ограничено конкретными мерками, формами, характеристиками, поэтому тебе кажется, что события в разных реальностях чередуются, а не движутся параллельно друг другу.
— Любопытно, — залезаю длинной деревянной ложкой в котелок, но увидев неодобрительный взгляд Маши, останавливаюсь, — а как ты объяснишь мою потерю памяти, причем во всех реальностях одновременно?
— Объясню, опять же, твоей способностью или болезнью, как тебе больше направится, — Сава морщится от дыма костра и трет глаза, — которая словно нить связывает твои состояния в различных реальностях. Когда тебе снесли голову на Крисимсе, ты по цепочке обнулился и здесь в Атике и в пятой палате и Зеленых землях, ещё бы…, такое потрясение. Теперь, используя Виталика или меня, частями вытаскиваешь из своего же подсознания свои же воспоминания, которые для тебя кажутся совершенно чужими.
20. Вечный пленник башни
Альт сидит у меня на коленях, обняв меня за шею. Глажу его по белым кудрям. Я в башне на стуле, у меня теперь есть стул, но всё так же прикован. Кроме стула в башне теперь есть небольшая кровать и маленький стол, на котором выложена нехитрая снедь. Старик надсмотрщик стоит снаружи, его видно через дверной проем, рядом со мной высокий пожилой уора с длинными белыми волосами и такой же бородой. Я знаю его, это Грет — отец Эрн, дед Альта. Я помню его ещё с малых лет, когда детьми мы с Эрн целыми днями играли во дворе их большого дома. Грет — высокопоставленный вельможа, не даром же удостоился чести выдать свою дочь за сына правителя, на самом деле был добрым человеком, считал себя новатором, порой даже выступал за относительное равноправие кроков и уора.