Её тон — заточенная валирийская сталь. Дюпон делает неверный жест рукой и как бы отмахивается от Маритты, от напряжения и недомолвок двух рас.
— Правду. Я имею права знать правду, не находишь?
Маритта вздыхает, словно ей на грудь возложили свинец, и сдаётся:
— Я могу доверять тебе?
— У тебя есть интеллект. Ты наблюдала за мной год. Реши сама, можешь ли ты мне доверять, и если да, то на сколько.
Как великодушно! В чем подвох? А если подвоха попросту нет, то насколько долго продлится это великодушие, и через сколько он расскажет о произошедшем папочке?
— Ты… ставишь меня перед сложным выбором. Ты помог мне. Но я не знаю, искренне ли это было. И год не прошёл бесследно. Ты не обращал на меня внимания. Вообще.
— Хах, — Дюпон ухмыляется и фыркает в сторону: такой ответ его не устроил, но позабавил. И действительно, выглядит, как будто русалка переводит тему. — Это уязвляло тебя?
— Да, — ответила русалка, почувствовав укол в области рёбер. Для неё это было само самой разумеющиеся. Затем добавила якобы невзначай: — черт возьми.
— С чего бы это?
— В душе не ебу.
Эрик запрокинул голову назад и вновь засмеялся — и то был смех заразительный и искренний, он всегда смеялся так над нелепым поведением Кристофа. Маритта невольно залюбовалась. Ему идёт смех. Необычное свойство: девушка слышала, как злобно и противно смеются отрицательные герои в фильмах, но Эрик — даже если откровенно насмехался над человеком или сказанной им глупостью — никогда своим смехом не расстраивал и не обижал.
— Какие там фильмы тебе включал Кристоф? — сквозь смех спросил парень, театрально сузив глаза.
— Не имеет значения. Ладно. Говори. Мне нужны наводящие вопросы. Что интересует тебя в первую очередь?
Одна из форточек приоткрылась из-за сильного завывания ветра, напоминающего жуткий, пронзительный плач сирены. Маритта дрогнула и поёжилась. По степи её кожи вновь пронёсся стремительный табун коней-мурашей, вызывая дискомфорт и вновь заставляя почувствовать себя слабее, чем есть на самом деле.
Хрупкие, хрупкие люди. Как фарфоровая ваза. Разобьешь — придётся склеивать по мельчайшим кусочкам, и даже если удастся восстановить приблизительно похоже на оригинал, трещинки останутся все равно.
Девушка скользит взглядом вдоль руки Эрика — неужели, в кои-то веки он решил снять влажную рубашку и одеть сухую спортивную майку? — на которой как клеймо красуется шрам от предплечья до самой кисти. С некоторого расстояния напоминает укус акульей челюсти. Но если присмотреться, то становится понятно, что это не так.
Маритта знает происхождение этого шрама. Сэм, друг хозяина, впервые посетив его комнату и с ярым интересом все рассматривая, дойдя до шкафчика, на котором располагалась всякая ерунда, типа ракушек с моря, украшений, подделок, искусственных венков, замер напротив одной семейной фотографии в рамке.
Эрик в тот момент вышел из душа. Застав не приглашённого, но дорогого гостя, он поздоровался и пожал ему руку. Сэм повернулся к Эрику со странной смесью эмоций на смуглом лице, и в оцепенении промолвил:
— Бро, ты же говорил, что в детстве попал под машину и так заработал этот кошмар. На этой фотке тебе как минимум пятнадцать. И у тебя нет этого шрама.
— Я не хотел, чтобы вы знали. Херовая история.
— Ты уже спалился. Рассказывай.
И Эрик рассказал. Всё, без утайки, на одном выдохе. Он сел в кресло — и Маритта могла наблюдать за тем, как напряжённо сжимались и расслаблялись мышцы на его сильных руках, как пульсировали вены, и как восхитительны были его эмоции: ресницы трепетали, глаза застыли в немом ужасе от воспоминаний о прошлом, а кожа побледнела.
Серьезно, он… так упорно несёт бремя своей боли, проблем и тревог в себе, что нечасто увидишь что-то настолько глубокое и личное на его лице. Слабость. Уязвимость. И Маритте это приносило садистское удовольствие. Потому что это даёт ей понять, что люди не всесильны.
Что они, русалки, могут им противостоять. Что эти две расы сотканы не из одних противоречий и различий. У них есть нечто общее: они все подвержены ранам, дребезжащих душу.
Мать Эрика славилась профессиональной актрисой. Она была вынуждена покинуть семью на несколько месяцев ради съёмок в Ирландии. Там фантастические пейзажи! Это было летом, шёл шестнадцатый год жизни Эрика, и он уговорил Селин взять его с собой хотя бы на июнь. Мама поддалась на уговоры. Первые две недели были просто бесподобными: в свободное от работы время они ходили на море, в ресторан, ели мороженое и любовались закатом.