Сын расправил плечи и выпрямился, как орёл, гордо воззрившись на отца. В полумраке комнаты свет, падающий исключительно на аквариум русалки, отразился в стёклышках стильных очков Бернара — или то были отблески пламени его негодования? Ведь он так свято был уверен в том, что вырастил достойного приемника. А тут… такой детский выкидон. Это удар по самолюбию в качестве родителя.
— В любом случае я ни о чем не жалею.
Парень произнёс это, смотря через плечо отца, на Маритту, прильнувшую лбом к аквариуму и забавно открывающую рот, словно рыба, выброшенная на берег. Кажется, она пыталась что-то сказать. Эрик не хочет, чтобы она больше пыталась что-то сказать. Он желает ей лучшего будущего; будущего с такими же, как она, на воле, в океане. И это лишь усилило его веру в собственные убеждения о том, что права русалок пора отстаивать. Если бы взгляд можно было бы матереолизовать, то взгляд Эрика, когда он вновь обратил свое внимание на отца, был бы отточеннее самого искусного меча.
— Да и что ты сделаешь, отец? Запретишь мне посещать лицей, тренировки по фехтованию и встречаться с друзьями? Приставишь охрану, которая будет следить за мной двадцать четыре часа в неделю? Отключишь доступ к интернету? Или все и сразу, а?
— Было бы неплохо, но нет. Во-первых, ты уже не ребёнок, Эрик. Во-вторых, наша семья всегда под прицелом камер, поэтому…
— Во многом благодаря тебе и твоей скандальной известности.
Недобрый смешок непроизвольно вырвался изо рта Эрика, и он резко отвернулся к окну, наблюдая за безмятежными голубями за окном. Даже у голубей, не разумных существ, есть свобода и выбор. А у Маритты — нет. И это — дьявольская несправедливость!
Краски сгущались, атмосфера в комнате тяжелела. А комната просторная. Только многолетний опыт позволили Бернару Дюпону внешне остаться невозмутимым и лишь тихо истерически расхохотаться внутри при словах сына о скандальной известности.
Да, большие деньги просто так, извне и свыше не обрушиваются. Таланта недостаточно, чтобы иметь огромный трехэтажный коттедж с усиленной охраной, личный офис в Сан-Франциско и пару квартир в Европе. Необходимо быть… ловким и иметь хорошие связи.
У Бернара были общественные скандалы, порою постыдные, абсурдные, но без этого никуда. И он готов был вытерпеть любые насмешки, даже от его преданной секретарши Натали, но от собственного сына…
Мужчина почесал трехдневную щетину. Где в воспитании сына он допустил ошибку, что тот считает приемлемым разговаривать с ним подобным образом?
—… Поэтому любая реакция с моей стороны повлечёт за собой последствия, — прошло всего пару секунд с ехидного замечания Эрика, но его отцу показалась, что так выглядит безмолвная вечность. Он свёл руки за спиной и, прочистив горло, как ни в чем не бывало продолжил: — Как бы я ни отреагировал, пресса выставит все в выгодном для себя свете. Бог знает, что они напридумывают.
Он не собирался поддаваться на жалкие провокации о его репутации. Пришёл он сюда для назначения соответствующего наказания провинившемуся отпрыску, так он и поступит.
— Поэтому ты уезжаешь в Австрию и сбегаешь от публичного ответа на мою маленькую шалость?
Бернар не выдержал и мрачно загоготал, едва ли не сложившись пополам. Это смешно. Просто нелепо! Сбегает? Он? Бернар Дюпон? От ответа перед мальчишкой, которого он породил на этот свет? Черта с два. Не следует забывать, что Эрик все равно ребёнок, что бы ни красовалось у него в паспорте, ведёт он себя… Милостивый Создатель, только дети могут наивно полагать, что все в мире пляшут вокруг них.
Отойдя от мимолётного, но такого унизительного и неконтролируемого приступа смеха, дизайнер разозлился на себя, и на ухмыляющегося сына, и пророкотал:
— Я уезжаю по делам, — уже багровел от тупого гнева, стиснув челюсти с такой силой, что желваки на лице заиграли. — А тебя оставляю на попечение твоей невесты.
Эрик как-то странно улыбнулся, а глаза его выражали недоверие, и он почти что проблеял, будто барашек перед казнью:
— Ты не можешь. Я прилюдно порвал с ней на Рождество. Ни о какой помолвке речи быть и не может. О встрече тем более. Она не захочет меня видеть.
Эрик слепо смотрел вперёд себя, даже не на фигуру отца, а куда-то сквозь, бессильно сжимая и разжимая вспотевшие ладони.
— Вот и самое время извиниться и раскаяться в своей глупой ошибке. Она, похоже, действительно тебя любит. Право, не понимаю, что она нашла в таком оболтусе, как ты.
— Проклятье, — слово прошелестело, словно самый порочный грех, и Эрик рухнул на кровать — матрас прогнулся под тяжестью его массы. Могучие плечи расслабились и будто бы уменьшились. Ссориться с отцом было неприятно, но новость о приезде Шанталь окончательно его добила.