Хозяин растянулся на диване и закрыл глаза. Он… спит? Если так, то это отлично! У неё появился шанс — шанс найти способ выбраться отсюда любой ценой. В критических ситуациях кровь ударяет в наш мозг, адреналин охватывает все тело и, как правило, наш ум посещают самые незаурядные идеи.
Вот и Маритта открыла у себя второе дыхание: с приливом новых сил и возможностей она осторожно, стараясь не создавать лишних звуков, перебралась к другому краю аквариума и посмотрела вниз — нет ли поблизости каких-нибудь подушек или матов от спортивного уголка, чтобы смягчить приземление. Ни черта. Аквариум высотой в пять-шесть метров. Она точно сломает свои новообретенные ноги, если решится спрыгнуть. Она посреди пустой комнаты. Делать нечего.
В смешанных чувствах девушка добралась до той половины, в которой находилось окошко, вход в тюрьму. Она задержит дыхание и порыщет в воде, может быть ей удастся найти что-нибудь. Если она выгребет песок и скучкует водоросли, то спрыгнет без риска раздробить себе что-нибудь. А хотя… к чему все усложнять, если можно разбежаться и допрыгнуть до дивана?
Мари устремила взгляд на диван. Расходимся. Не получится. Диван слишком далеко. Со слабым, истощенным, человеческим телом она не допрыгнет. Вариантов нет. В любом исходе её ждёт та же участь — расплющится. Чуть больнее, менее больнее, средне. Суть одна. И если ей придётся выбирать между одной болью и другой, то она предпочтет не выбирать вообще.
И… только что до неё дошло, что Эрика нет на диване. Пиджак и галстук по-прежнему валяются на полу. А Эрик — нет. О боги Олимпа! Она лихорадочно заморгала. Не помогло. Хозяин комнаты так и не появился.
Пока снизу не раздался знакомый, шокированный не менее, чем она, голос:
— Мать, роди меня обратно. Какого хрена?
Кристоф рассказывал, что страусы прячут голову в песок, когда боятся. Неважно — вымысел это или правда. Сейчас больше всего на свете Маритта хотела бы стать одним из этих страусов.
Она не видела Эрика — боялась взглянуть. Но терпение никогда не было её сильной чертой, и она поддалась искушению — своему любопытству. Она хорошо улавливает эмоции людей и смело может заключить, что наследник империи Дюпон не живёт даже, а скорее волочит бессмысленное существование, иногда отбрасывая саркастические комментарии насчёт всего, что его окружает.
И тут… лицезреть его вытянутую физиономию. Как интересно!
Мари подползла ближе, глянула вниз — и у неё закружилась голова. Она чуть пошатнулась и прикоснулась к вискам. Какое же у людей хилое тело, если не восполнить основные потребности — еда, сон, тепло, нужда.
Хах. Как всегда. Парень скрывал свои эмоции: лишь брови, приподнятые выше, чем обычно, свидетельствовали о его участливости. К чему весь этот фарс с усиленным подавлением того, что естественно — эмоции? Они вдвоём. Никто посторонний не наблюдает. Скорее, впрочем, он делал это неосознанно, что-то вроде привычки.
Вдруг Эрик раскрыл руки, будто бы для объятий, и вполне серьёзно прохрипел:
— Прыгай — я поймаю.
В его тоне отчётливо угадывалась просьба довериться ему, не бояться, и одновременно какая-то грубая, непреклонная настойчивость. Маритту передернуло. Она устала — она психанула.
К черту все! Хуже уже некуда. Кто не рискует, тот не пьёт шампанское.
Девушка на ватных ногах присела на корточки и, что было мочи оттолкнувшись о поверхность своей тюрьмы, прыгнула в объятия то ли смерти, то ли неизвестно кого, но точно не Эрика Дюпона. Потому что человек, что после того, как поймал её и, удерживая своими сильными руками, сел на тот самый злосчастный диван, ласково гладил её по голой спине, выпирающем лопаткам, не мог быть тем самым хозяином, для которого она всегда являлась не менее, чем зверушкой. Домашним питомцем. Нет, не так… домашних питомцев любят и играют с ними. А она же выступала в роли живой декорации. Красивая, но бесполезная. Просто украшение, как картина, настенное оружие или декоративное растение.
Русалка сидела у него на коленях, дрожа от холода и обвив руками его шею, уткнувшись носом в его грудь, ощущая его сердцебиение так же отчётливо, как и свое собственное. Его рубашка промокла, впитав в себя влагу её тела, и очерчивала кубики пресса, стройную, гибкую фигуру.
От холода её соски затвердели и бусинками припали к его телу. И когда она чуть отстранилась, он резко выдохнул, и Маритта изогнула изящную бровь, потому что она не поняла назначение это выдоха. Или не хотела понять…