А потом она медленно приоткрыла рот и поймала взгляд Эрика — странную мольбу выражали радужки её глаз — и пролепетала низким, осипшим, словно у простуженной, голосом:
— Э-ри-к. Есть хочу. Еду. Не для меня… вашу. Человеческую.
Э-ри-к. Язык трижды ударился о нёбо. Э. Ри. К. Ха-ха! Как забавно! Первое слово, произнёсенное русалкой на бархатном французском — это имя молодого парня, который весь год не оказывал ей ни малейшего признака внимания.
Вот так просто, произнеся его имя по слогам, она выбила почву из-под ног. Хозяин молча выпустил Маритту из кольца своих рук и вышел из комнаты. Хочется верить, что за едой. Дверь зачем-то оставил приоткрытой.
Мари удобно уселась на диване, поджала ноги под себя и уткнулась лбом в колени. Живот заурчал. Боже… ну и тела у людей невыносливые! Как они только с ними живут?
Девушка давно сбилась со счету времени. Но когда Эрик вернулся с целым подносом — из чистого серебра, к слову — многочисленных блюд, Маритта уже практически засыпала. В комнате довольно тепло, поэтому она быстро согрелась. К тому же, Эрик поднял с пола вещи — галстук положил на диван, а пиджак набросил на худые плечи Маритты. Она благодарно кивнула головой.
Теперь понятно, почему он не закрыл дверь до конца. Хм. Какая предусмотрительность. Ей этого как раз и не хватало.
Он поставил поднос на стол перед диваном и расположился в кресле сбоку, задумчивым, проницательным, немигающим взором вперившись в Маритту.
Она же в свою очередь беззастенчиво взяла в руки длинную, сочную, измазанную в кетчупе, спагетти, повертела её в руках, рассмотрела и с хлюпом втянула ртом. Ммм. Прелесть. Немного кетчупа осталось на губах, и русалка, не без удовольствия заприметив красиво сложенные салфетки с краю, взяла одну и элегантно промокнула ею губы.
А затем взяла в руки вилку и как ни в чем не бывало продолжила трапезу. Так, словно для неё это была привычная обыденность, ежедневный ритуал, словно она каждый божий день проворачивала это — пользовалась столовыми приборами типа ложки, ножа и вилки, а не вгрызалась в добычу, как дикарка. Конечно, уроки этикета от Кристофа не прошли даром, и она знала, как пользоваться вилкой. Хозяин удивлён, что она не стала расчесывать ею волосы, как Ариэль? Не. Это пройденный этап.
Мари заметила, как Эрик едва слышно охнул и побелел до оттенка почти такого же, как полотно художника, которое вскоре должно покрыться чудесным цветами, оттенками синего, жёлтого и голубого. Но до тех пор — томительная белизна.
— Ты говоришь.
И только сейчас Маритта поняла, что она изначально неверно оценила степень ошарашенности Эрика по десяти бальной шкале. Он удивлён? Шокирован? Нет. Все мысли вылетели у него из головы. Он может лишь созерцать происходящие как сторонний наблюдатель.
Это ещё одна слабость людей: стоит им стать первооткрывателями какого-то необычного явления, столкнуться с проблемами или просто выйти из зоны комфорта — они цепенеют.
— Сейчас — нет. Я ем, — беспринципно заметила Маритта, сделав освежающий глоток апельсинового сока. Да, Эрик. Она даже знает, как пить из стакана, подними уже челюсть.
— И говоришь.
— Если тебе от этого легче… — Русалка подарила ему кислую улыбку, точно терпеливая учительница навязчивому ученику. — Да. Я говорю. И хочу спать. Завтра. Я объясню тебе все завтра. Хорошо?
Русалке нравилось звучание её голоса — оно было тягучим, медленным, сладким, как мёд или растопленный тёмный шоколад. Как говорится, с перчинкой. И ещё больше ей нравилась реакция Эрика. Он смотрел на неё неотрывно, она буквально купалась в его внимании.
Да уж! Сейчас он компенсирует ей отсутствие всякой заинтересованности за целый год, ибо то, как он на неё смотрит — это вода, утекающая сквозь пальцы.
А Маритта и не была против. Она слишком хотела насытиться и поспать, слишком.
— Спасибо за ужин.
Она зевнула. Будучи русалкой, она бы съела все до последней крошки, а здесь было, чем полакомиться. Крылышко и ножка курицы, два салатика, морепродукты (Маритта едва сдержала рвотные позывы!), розовые макаруны и, кажется, яйцо. Но сейчас она сыта.
— Да на здоровье.
«Ты сама ходячий ужин», — мысленно прибавила девушка. Не до конца понимая, с чего вдруг такая мысль всплыла у неё в сознании, она пожала плечами и ответным взглядом посмотрела на парня.
Художник добавил красок на полотно — лицо Дюпона прояснилось и он более не выглядел потрясенным. Напротив, он смотрел на Маритту как-то миролюбиво и внимательно, словно отец, наблюдающий за тем, как бы дочь ничего не натворила, но не сующий нос в её дела до тех пор, пока она по уши не окажется в дерьме.