Я стала дурнеть – так это выглядело в глазах графа Мак-Грогана. Однажды во сне ко мне приняла истина. Я увидела в видении все: и грибницу, которая меня породила, и карликов, которые мне служили… Я поняла мое предназначение.
И сделала то, что должна сделать любая Бааван, когда она вырастает и решает уйти от людей. Я должна была найти и убить моих приемных родителей. Выпить их кровь. Это давало мне силы.
Но те, кто вырастил меня, ушли из старой деревни. Пришлось потратить немало времени на то, чтобы их отыскать. У меня была длинная игла, которую я вонзила им в затылок. Они умерли легко, во сне. Таково было единственное милосердие, которым я отплатила им за всю ту любовь и заботу, что они дарили мне на протяжении многих лет.
Десять лет после убийства моих приемных родителей я проспала в грибнице. Это были блаженные годы! Я грезила и видела чудесные сны, и те, кто забредал в мои горы и срывал грибы, выросшие здесь, погружался в мир моих волшебных сновидений. Я побывала в таинственных и прекрасных местах, мне подчинялись духи и колдуны, я повелевала стихиями…
Не нашлось бы на земле такого чуда, которое не было бы в моей власти! Упоительные сны, чарующие сны…
А затем я пробудилась и увидела, что вокруг меня – тьма, и грибница моя голодала. Я вышла наружу и отправилась на поиски пищи, Я убила несколько путников на дороге, это позволило мне провести еще несколько времени в покое и блаженном ничегонеделании.
Именно тогда, кажется, я начала думать о своем сыне. Довольно странно, что у меня родился сын – как будто я была самой обыкновенной женщиной, из тех, что рожают столь неприятным и болезненным способом. Мы, Бааван, размножаемся иначе: мы зарождаемся сами внутри нашей грибницы. А умираем мы тоже по-другому, не так, как люди: мы растворяемся в почве. Просто в один прекрасный момент старая Бааван не очнется от волшебной спячки и навсегда уйдет в свои сны, которое будут становиться все бледнее и бледнее, пока не исчезнут вовсе.
Но я родила сына так, как это делают люди. Вот что не давало мне покоя. Означает ли это, что я – не вполне Бааван? И каков мой сын? Что из моего наследия перешло к нему? Я думала о нем днем и ночью, я посылала ему сновидения и мысли, и в конце концов мне удалось позвать его в дорогу.
Я готовилась встретить его. Я должна была быть сильной и потому я пробралась на тот постоялый двор. Я заглянула в комнату Дугласа и прикоснулась к нему, к его волосам. Должно быть, я пропиталась его запахами…
Здесь Бааван остановилась и посмотрела прямо в глаза Конана.
– Я недооценила тебя, варвар. Ты учуял этот запах. Ведь я была там, в общей комнате таверны, когда ты велел Дугласу подняться с постели и сидеть в ожидании рассвета с оружием в руках… Я видела, как раздуваются твои ноздри. Ты знал, что с Мак-Гроганом происходит что-то неладное!
– Да – нe стал отпираться Конан. – Но я не говорил ему ничего, потому что не был уверен. Точнее, я готов был поклясться в том, что Дуглас не убивал тех женщин!
– Запах тебя смущал, – с удовольствием повторила Бааван.
– Ты знала, что я твой сын, и все же попыталась соблазнить меня? – удивленно произнес Дуглас. Его мало беспокоило возможное обвинение в убийстве. Все его помыслы были заняты матерью.
– Я хотела, чтобы ты вместе со мной ушел в грибницу, – объяснила Бааван. – Способ, которым я намеревалась добиться желаемого, безразличен. Главное – чтобы мы были вместе. У нас, у Бааван, нет пола. Мы едины, как едины все грибы, все листья на дереве. Твоей матерью мог стать любой корень из тех, что медленно шевеляться под толщей влажной почвы.
– Ты чудовище! – медленно выговорил Дуглас.
– Нет, я не чудовище – я лишь следую собственной природе, – сказала Бааван. – Раздели со мной мою участь, сын! Не отказывайся от меня!
– Я никогда не стану Бааван! – резко ответил Дуглас. – Уходи! Уйди под землю и больше не показывайся на поверхности, ибо клянусь – я сделаю все, чтобы уничтожить тебя.
– Ты не можешь ненавидеть собственную мать, – проговорила Бааван нерешительно.
Дуглас молча стиснул зубы. Конан поднял меч и ступил в ледяную воду потока.
Бааван закричала пронзительным, нестерпимым для человеческого слуха голосом и взвилась в воздух. Конан отразил первый удар ее длинных когтей, в которых мелькала игла, больше похожая на узкий кинжал, – орудие, которым Бааван убивала свои жертвы.
Желая поразить чудище, Конан нанес сильный рубящий удар сбоку. Бааван легко увернулась и в свою очередь задела Конана когтями по плечу. Боли он не почувствовал; такими острыми оказались эти когти, однако кровь обильно потекла из разверстой рапы. Бааван облизнулась длинным синеватым языком, и ноздри ее расширились: вид и запах теплой крови возбуждал ее.