Нелюбин хмыкнул, чуть улыбнулся в усы, пожал плечами:
— Из мещан мы. Ага, из мещан! Дед мой был из нижегородских сплавщиков. «Беляны» рубил. Слышали, небось? Да у вас же там рядом с Балахной их и рубят. Во-о-о-т… Беляны, значит, сладят… Всю зиму с ними валандаются, а по весне, по большой воде — в Астрахань сплавляют, там и продают. С возрастом и деньжат скопил, в Нижнем лавку выкупил, да бате моему передал. Батя сейчас с той лавкой и управляется. В купцы, значит, мы вышли — во как!
— Ну а ты-то — как в рекруты попал в таком разе? — продолжал интересоваться Плещеев.
Макар снова пожал плечами:
— Ну как… Тятя-то думал — я по его дорожке пойду, лавкой, стало быть, займусь. Даже в училище меня спроворил. Да, в училище. Пять лет, однако, я там проучился. Но што-то мне это поперек горла встало, как подрос да задумался. Как представил, что мне всю жизнь молью траченное сукно в лавке перемерять, пылью этой дышать… Головы сахарные пересчитывать, ага. Керосин еще этот… Да бабенку какую мне батя подсунет! Да не ту, что мне самому приглянется, а ту, которая для дела лучшее встанет. Из купецких, стал-быть! Н-е-е-т… Мне такая стезя как-то не к душе!
Плещеев засмеялся, представив картину, обозначенную Макаром:
— Ну а что? Ты б уже и брюхо отпустил — для солидности! Представь: справный такой, с брюхом, в черной суконной визитке. Картуз, опять же, с лакированным козырьком! Сапоги юфтевые, смазные, со скрипом; цепочка часов поперек пуза. Солидный мущ-щина! Борода окладистая, сам весь степенный… И жана у тя — под стать: поперек себя ширше, щеки румяные трясутся, подбородок вываливается. Юбок на ней — семь, не меньше! Кацавейка плюшевая, платок расписной, с кистями. Такой бабе по жопе ладонью шлепнешь, а жопа опосля еще неделю колышется! Красота же! Рази ж нет?! Сыновья — в папашу-мамашу: мордатые, наглые, глазки поросячьи. И волосья у них под картузами лавровым маслом обильно смазаны — для красоты, блеска и духовитости! А?! А ты тут — что? Мотаешься по горам, с татарами грызешься, кровушку свою и чужую льешь без счета. Что ж ты так прогадал-то, Макар?
Охотники, ехавшие позади них, с началом разговора подтянулись поближе, начали посмеиваться, а к концу описания в голос смеялись. Нелюбин и сам беззлобно фыркал, крутил головой. А потом подкрутив ус, усмехнулся:
— Эвона как вы, ваш-бродь, все завлекательно описали, а?! Вот что значит — человек культурный, образованный. Песни опять же сочиняете! Прям не картина перед глазами встала, а вот как я сам будто бы стою. Стою, значит, я… А чуть позади — супружница моя, далее — сыновья. А чего? Многие так жить хотели бы, да. Многие, но не я! Это — точно! Тошно мне что-то так жить. Да и… Честно сказать, картина ваша — она же уже про купца второй гильдии. А родичи мои пока до этого не доросли. Денег да капитала там надо куда как побольше! Да и… Пылью от такой картинки попахивает, пылью и… Тленом, что ли? Не, мне такого не надь! Да и бабы мне нравятся все больше потоньшее! Нет, баба — она справная должна быть, чтобы было за что подержаться. Но ведь и не трястись, как студень, от легкого шлепка!
— Макар! Зато с такой бабой и перины не надо — ляжешь на нее, а она мягкая, как пуховая подушка, и жаркая, как русская печь! — подал сзади кто-то голос.
Даже ногаец высказался:
— Десятник наш — умный-умный, но дурной! Такая баба — самый смак. Зачем худой баба? Нет, баба нада мягкий, сладкий, пышный. Сапсем глупый Макар, сапсем в бабах не понимает! Это вон — бачка: у них привычка такая, у бар — чтобы баба был худой. А мущине и воину нужен хороша баба…
— Много ты понимаешь, морда копченая! — сморщился Нелюбин, потом оглянулся на подчиненных и чуть повысил голос, — А чего это вы в кучу сбились, как бараны тупые? Это чтобы вас татары одним залпом накрыли, что ли? А ну, растянуться по дороге! А ты, узкоглазый знаток бабской красоты, поезжай, смени наших впереди. Ишь… разговорились! Да смотри там лучшее… А то, вишь, ты, охотнички! Встрянем с таким ротозейством, как кур в ощип!
Когда унтер навел порядок в ордере, разговор продолжился:
— Так как ты в рекруты-то попал? Или — сбежал, что ли? — снова спросил подпоручик.
— Да как сбежал? — почесал затылок Макар, — Вроде и не сбежал, а получается — сбежал! Расклад в рекрутчину на нашу слободу был, вот я тишком и предложил: давайте отступного мне, а я сам вызовусь. Батя, конечно, на дыбы, что ты! Верьте — нет ли, а всю спину мне вожжами исполосовал! Да ведь против общества же не попрешь, тем более — я сам вызвался. Собрали денег, конечно. А куда деваться? Пятьсот рубликов, как с куста! Я деньги те бате и отдал. Говорю, пусть Серьга… Брательник мой средний, значит! Вот он и пусть лавку перенимает. Оставил себе деньги на пропой с друзьями, да на блядей хороших, ага. Отгуляли хорошо, да и затылок брить подался!