— Да? — удивилась женщина, — Так ты что же — к княжескому роду каким-то боком…
— Не… Там младшая боковая ветвь! — помотал головой Юрий.
— Ну ладно. Хотя грузины — это не то: упрямство и им присуще, но не особо. Там больше снобизм, гордыня и сельская недалекость, — фыркнула Лазарева, — А еще — вспыльчивость и легкомыслие! Ладно, вернемся к моему предложению… Зачем делать в кабинете дубовые панели? Это же темно получится! Да еще и шторы какие ты решил выбрать — темно-зеленый бархат! Это темница какая-то будет!
— Никакая не темница! Строгость — да, деловая обстановка, разумный минимализм, а не темница. К тому же эта сторона солнечная, а я терпеть не могу, когда помещение заливает солнцем: жарко, душно, пыльно и не поработаешь — щуриться все время придется! — отстаивал свою точку зрения Плещеев.
Амалия немного подумала, хмыкнула и продолжила натиск:
— А на камин ты что поставишь?
— На камин? Ну-у-у… Пока не знаю. Может быть, какую-нибудь скульптуру… Вон, закажу Илье, он тебя изобразит в виде Вирсавии…
«Как же была фамилия у того, современного мне скульптора? Не, не помню!».
…А что: и очень симпатично получится, и тебя буду вспоминать постоянно! — улыбнулся гусар.
Лазарева чуть смутилась: Плещеев уже не раз делал наброски рисунков, где подруга представала в разных образах, в основном в неглиже, конечно. По ее просьбе он даже портрет нарисовал — хорошо получилось, почти как фотография, которой тут еще не знали. Портрет был вполне приличен, без намека на эротику.
— Вот этого я и боюсь! Придет к тебе кто-то из наших общих знакомых, а тут я — вся полураздетая. Нога наголо, попа сквозь накидку проступает. Даже соски и те — торчат бесстыже! Зачем так открыто демонстрировать наши отношения?
— Ну, давай я головной платок со складками изображу, как плотную вуаль, чтобы черты лица были больше скрыты? — предложил компромисс гусар.
— Ладно… Потом еще раз покажешь мне эскизы, — согласилась подруга, — Ну пусть — кабинет, но почему спальная тоже темная?
— Как — почему? Для большего интима, конечно же!
Амалия вздохнула и покачала головой:
— Хорошо. Но зачем в столовой эти панели? Там-то — сторона не солнечная, потому нужно добавить светлых тонов, должно быть светло и радостно. И гостиная — ну что это за склеп?
«Писец какой-то! И это — она не моя жена! А если бы… Найн, нихт шиссен! Гитлер — капут! А лучше — ауфвидерзеен!».
А вот другие эскизы статуэток и статуй Лазарева одобрила. Там были кони — в разных видах: бегущие, стоящие, пасущиеся. Разные серафимы и прочие херувимы с ангелочками…
«Ну — это-то я Илье вряд ли заказывать буду. Это я нарисовал, решив потрафить Амалии: модно это, модно! Ага… На хрен мне эта ваша мода?!».
Несколько хулигански Плещеев отметился набросками своих прежних знакомых. И даже в некотором роде — родственников, из того, прежнего сна.
Так, он изобразил деда — барона Бьёргсона Свартклиппи — как он себе его представлял: с шикарной всклокоченной бородой, в норманнском шлеме с «очками», с круглым щитом в левой руке и с боевым топором — в правой. Кольчуга облегала широкие плечи нордлинга, закатанные рукава открывали мощные запястья воина.
«Фактурный дед получился! Чистый головорез, северный дьявол!».
Другой эскиз был посвящен деве-воительнице, матери Каннута, валькирии Гудрун. Той, что погибла при захвате их родового замка. Это была прекрасная, но грозная дева: в кожаном дублете с металлическими нашивками, в мужских штанах, заправленных в высокие сапоги. На голове — легкий кожаный шлем; в правой руке — клевец, в левой — широкий и длинный кинжал. Особенно тщательно Юрий вырисовывал лицо и красоту женщин Севера: высокие скулы, плотно сжатые губы, гордо поднятая голова с двумя толстыми косами по бокам.
Даже Амалию, как говорится, проняло: она долго разглядывала рисунки, а потом, передернув плечами, сказала:
— Норманы, да? Жуть какая! Красивые, но страшные. И нарисовал ты их здорово! Просто вот так смотришь… И страшно становится — попасть вот такому мужчине в руки… Врагу не позавидуешь: изнасилует и прирежет. Да еще — как-нибудь замысловато. Да и эта… красотка… Жена его…
— Она не жена. Она его сноха! — буркнул с обидой, но и с какой-то гордостью за родных сновидец.
— Вот как? А, ну да — видно, что она его явно моложе. А почему — сноха? Ты что, рисовал их с каких-то знакомых людей, да? А где это ты такие типажи видел? — заинтересовалась Амалия.
— Так… Из головы взял. Когда рисовал, то думал — кто они такие, что их связывает…
— Х-м-м… Ну ладно! А вот этот… Интересный персонаж. Это же не норманн? — ткнула в следующий лист Лазарева.
— Это — гном. Есть такие легендарные существа из северных и английских эпосов. Воины, мастера-кузнецы…
Гройн у него получился похожим на гнома Гимли, из знаменитого фильма.
— Ага… Что-то я, вроде бы, слышала… А вот это кто?
«О-о-о… Это тоже — очень замечательная молодая женщина! Орчанка Волин. Эх, зубастая, что-то я по тебе уже и соскучился!».
Амалия покосилась на него с недоумением:
— Х-м-м… Ты так смотришь на нее… Как будто вас раньше что-то связывало. Но вот… У нее и правда такие зубки? Это же не человек, да? В смысле — нечеловеческая женщина. Вон она какая… Мощная!
— Это орчанка. Ее зовут Волин. Орки — они и впрямь куда сильнее людей…
Подруга опять кинула не него недоумевающий взгляд:
— Странные у тебя фантазии, Юрочка…
Еще на рисунках был Йохан цу Бергфельд, командир отряда «черных», личной дружины маркграфа Луки. Но его можно было принять просто за средневекового рыцаря. Этот эскиз тоже был насыщен мелкими подробностями как внешности капитана, так и деталями экипировки.
— Вот эти эскизы… Если их воплотить в статуи — они будут очень фактурными. Они и на бумаге — как живые, с характерами… Даже настроение, мне кажется, определить можно. Ты очень хорошо рисуешь, мон шер!
— Да? Тогда… Чтобы мне осталось что-то на память, когда ты уедешь… Надо принять коленно-локтевую позу: буду рисовать тебя именно так! — засмеялся гусар.
— Я надеюсь, потом ты не закажешь именно такой скульптуры? — притворно ужаснулась подруга.
— Не знаю, не знаю… Может, только статуэтку? — плотоядно усмехнулся подпоручик.
— Ах! Не вздумай! — испугалась Амалия.
Нравилось Юрию играть с этой женщиной, чувство юмора у нее явно присутствовало.
Потом были еще долгие споры по поводу вида мебели и ее стиля. Спорили до хрипоты по поводу всего — столов, стульев, различного рода шкафов, буфетов и этажерок. Чуть ли не до последней табуретки велась война.
«И такая дребедень — каждый день! То тюлень позвонит, то — олень!».