— Обе возвращайтесь. И это… На обратном пути купите выпить, что любите. И заедок каких-нибудь. Все! Топайте, буду ждать…
Сам того не ожидая, подпоручик Плещеев оказался вдруг в очень нехорошей ситуации…
«Вот же ж… Вроде бы не в первый раз замужем! И соображать должен, но… бестолковка как-то не сообразила!».
Подпоручик был зол, зол и раздосадован. В первую очередь — своим неумением просчитывать ситуацию! Некрас доложил ему, что Влас, сволота и прохиндей, улучив момент, домогался новых горничных!
«Ну, стоило бы подумать заранее — знал же, что эти два нукера спускают почти все деньги в бане Оганесяна. Потому велика вероятность, что и с этими девицами казачки изволили отдохнуть! Хотя… Думал все-таки, что они подешевле баб заказывали, не тратили на блуд такие немалые по их разумению деньги!».
— М-да… А девки что же? — «уволю, на хер!».
Некрас покряхтел, поглядывая на барина и сторожко, но и с некоторой долей превосходства: «недодумал тут подпоручик!»:
— Так что ж, девки-то… Я, стал-быть, близко-то не подходил, не особо слушал, но… Анфиска-то сильно злая была, отгавкивалась, что твоя собачонка. А Маша-то… Маша больше молчала да пыталась Анфиску увести.
«Ага! Значит, не все потеряно, да? То есть, это Влас берега попутал, а девки, полагаю, слова мои запомнили, да на ус намотали! Ну-с, Влас, ну, скотина… Ну-ка! А подать мне сюда Ляпкина-Тяпкина!».
Влас делал вид, что вины своей не понимает. Айдамир стоял рядом и вот парнишка-то, горец, видно было, что не очень разумеет, на что офицер гневаться изволит.
— Мне плевать, что, кто, когда и с кем делал! Но! Эти девки мной наняты горничными. Горничными, понял ты, козюра немытая?! Не блядями нанятые, а горничными, уяснил ты себе, катях конский? И не бляди они теперь, а служащие. Мои служащие, а не пришей, не пристебай! И я, именно я, слышишь ты меня, решаю кто с кем… И так далее!
— Воля ваша, ваш-бродь, — мял папаху казак, — А тольки бывших блядских женок не бывает. Ежели баба блядво попробует, ни в жисть не остановится!
— Во, как! — поразился подпоручик, откинувшись на спинку стула, — Это что еще за местный вариант психологии? Это с чего же такие выводы, а?
Хотя свербело внутри сомнение, что возможно казак и прав.
— Ну-у-у… Видывал я, какие они, блудливые бабенки! — отбрехивался Влас.
— Ишь ты! А ты, стало быть, жизнь прожил, да? Во всех ипостасях ее познал! И можешь на раз-два определить — кто тут есть по жизни, да? Ай, молодец! Ай, красавчик! Великого ума и неимоверной мудрости муж! Как звать-то тебя, старче?
Влас замялся.
— Что молчишь, обмылок? А вот скажи мне, мудрейший из мудрейших, вот ты чуть не два года в зиндане сидел. И как тебе там было — хорошо ли? А? Чего ты вскинулся? Ты мне тут не бычься, не бычься, обморок! И что же… По твоим словам — кто чего попробовал, так тем и жить дальше будет, так, что ли? И что же теперь… Попробовав зиндана, ты, при возможности и сам туда теперь спрыгнешь, да? А? Объедками питаться, срать под себя, не мыться годами — понравилось тебе? Что молчишь?
— Вы, ваш-бродь, не равняйте так-то…
— Что — не равняйте? Они что — от хорошей жизни в бордель работать пошли? Так думаешь? Нет? Сладкая там им жизнь была?
— Ну дык… Вестимо, полегше, чем на поле пластаться, хлебушко зарабатывая своим горбом.
Свою аргументацию Плещеев не считал железобетонной и пока не мог найти весомых доводов, чтобы разбить упрямство казака. Он еще какое-то время лаялся на Власа, но потом махнул рукой:
— Вот что я тебе скажу, казаче… Они БЫЛИ блядями, но сейчас ушли. Ушли ко мне, понял? И я их принял. Горничными за оплату. Если они согласятся, и я захочу — я буду их драть. Но! Их буду драть я, и никто более! Ясно ли тебе! Тебе я плачу деньги за службу. Кормлю тебя, одеваю. А ты на хозяйское добро пасть разинул, так, что ли? Что делают с псом, который добра не помня, хозяйских овечек дерет? Ну! Знаешь ли? Вот тебе мое последнее слово: на раздумье тебе день. Не нравится — вон Бог, а вон — порог! Согласен и далее служить у меня? Чтобы я в последний раз слышал… Ясно ли я говорю? И если хоть раз увижу, хоть раз услышу…
Влас ушел хмуро. За ним поплелся Айдамир.
— Ну, старина! Как там наши ухорезы? Остались? Или с манатками удалились? — позевывая, спросил на другое утро подпоручик.
— Да какие у них манатки, ваш-бродь?! — усмехнулся денщик, — Все вы же им и дали. Не, не ушли, с конями возятся!
— Стало быть, поняли и приняли? Ну вот и добре! — зевнул гусар.
Казачки, а больше Влас, еще с неделю дулись на подпоручика, больше молчали, отвечая только на прямые вопросы. Но — ничего, стерпится — слюбится!