Уют опять же, где все по душе: и прохладные, полутемные комнаты и запахи нового дома, новой мебели… Услужливые горничные! Да, наряды для девок вышли на славу. Пусть и не в полной мере то, что хотел бы подпоручик, но — славно, славно в них выглядели девицы. И глазу, как говорится, посмотреть приятно, и… Во всем хорошо, в общем!
Банька, где так недурственно попариться ближе к вечеру; веранда, где стали складываться некоей традицией вечерние чаепития и посиделки.
«Да, сейчас это не принято — чаевничать со слугами, горничными и нукерами-личниками, но, если никто не видит — почему бы и нет?».
И вот в этом-то доме подпоручику бывать последнее время доводилось нечасто — все в разъездах, все в пути.
Оставалось проехать последние версты до блокгауза, где их должны были ждать казаки-кабардинцы, сменщики терцев.
«А вот этот участок мне не нравится! Я еще когда говорил, что вон те кусты на склонах — нужно бы срубить к едрене-фене. И вот та дубовая рощица — тоже не нужна на этом повороте!».
Дорога явственно сужалась, загибаясь направо.
«Да и Засс — тоже! Вроде бы боевой генерал, а… Пыль, видите ли, от передового дозора ему не нравится! Услал казачков чуть не за сотню метров вперед!».
По бокам коляски сейчас вообще никого не было, лишь адъютанты генералов, чуть приотстав от фаэтона, рысили. Еще в пяти метрах дальше ехал сам Плещеев с Власом и Айдамиром. И только за ними шла полусотня казаков.
«Так-так-так… Показаться совсем уж трусоватым и подать команду казакам подобраться поближе? Привлекать внимание генералов совсем не хочется: они там негромко и мирно о чем-то «курлыкают», а я им всю пастораль нарушу. Начнутся вопросы: что, почему, зачем? А я знаю — зачем? Не знаю. Просто…».
Но додумать подпоручик не успел: поверх коляски он увидел, как замешкался с чего-то дозор, начал вроде бы сбиваться в кучу, а кто-то и вовсе разворачивать коней…
— Влас! — только и успел рявкнуть Юрий, как…
— Тах! Та-дах! Та-да-дах! Тах, тах! — посыпались из тех самых кустов выстрелы.
Почти в упор посыпались — ну что там того расстояния? Метров пятьдесят, семьдесят до дороги. Вжикнуло что-то близко к голове. Шлепок, другой и рванулись в сторону упряжные коляски. Рванулись, но вразнобой, отчего коляска сначала покачнулась, потом ее рвануло снова, и она, медленно, как будто нехотя, стала заваливаться набок, влево, куда ее влекли испуганные и расстреливаемые сейчас кони.
— Сотня-а-а! — послышалось сзади: очнувшийся хорунжий подавал команду конвойным.
У Плещеева в голове с досадой мелькнуло:
«Какая, на хрен, сотня! Там и семидесяти человек нет. Тем более, два десятка из них — вот, впереди под выстрелами мечутся!».
А выстрелы все бахали и бахали: стучали в доски днища коляски, шлепали по телам лошадей и людей. Ржание избиваемых животных, крики и маты людей…
«А ведь точно не залпами лупят! Не плутонгами. Выстрелы пусть и частые, но вразнобой идут, то есть — стрелков там — два-три десятка, не больше!».
— Алла-ла-ла! — завизжали, заулюлюкали, выметаясь из-за дубравы, конные.
«Ох, етить твою… Сколько же их?! Да уж точно — больше, чем нас!».
Но хорунжий все же смог навести какой-никакой порядок, и полусотня, разворачиваясь от конца, выходила в лаву.
— Куда бля?! Назад! — зарычал Плещеев своим нукерам.
«Ишь ты! Повоевать захотелось? Не-е-е-т… У нас сейчас другая задача. Но повоевать все равно придется!».
От набегавшей толпы татар явно отделился язык, который брал правее, мимо казаков, метя к коляске.
— Стоять! Ружья — товсь! — подпоручик подал коня вперед, выезжая на линию опрокинувшейся коляски и разворачиваясь лицом к нападавшим.
Краем глаза заметил, что нукеры его команду выполнили.
— Целься лучше! Готовы? Пли!
«Есть! То есть, не зря столько пороха зимой сожгли!».
С удовольствием гусар отметил, что нападавшие потеряли троих.
— Пистолеты к бою! Целься…
Сейчас было уже куда как «очково» — татары накатывали все ближе.
— Пли! — раздался нестройный залп из пистолетов, — Целься… Пли!
Плещеев откинул разряженное оружие:
— Шашки-и-и… Марш-марш!
Врезаться в поредевшую толпу абреков, рубя на противоходе, Плещеев опасался: а ну как не примут боя, не станут кружить в конной рубке, а, проскочив, бросятся к коляске, добивать «охраняемые тушки»?
Хоть и не был гусар уверен в своей «обоерукости», но кинжал левой рукой все же вытащил — может получиться какой удар отвести?
«А дальше — закружило, понесло…».
Всегда подпоручика удивляло, как быстро сбивается дыхание в бою, даже в учебном. Что уж говорить о реальном? Сейчас слышался только хрип из раззявленных ртов, да изредка «хеканье». Татары тоже предпочитали рубиться молча.