К тому времени Влас доложил, что старший урядник… как там его? А, Бортко! Передал ему целых полторы тысячи рублей! Видно, что подстегнутые войсковым старшиной Ганусовым терцы решили все же быть с «пришлыми» честными. Так что и самого Плещеева здесь уже ничего не держало. Поделив пять сотен между нукерами, себе подпоручик оставил тысячу, что существенно подняло ему настроение.
К удовольствию Юрия, среди конвойцев он увидел Ефима Подшивалова и Никиту. С последним он не виделся уже давно — с того времени, как, убедившись в том, что рана молодого казака не сведет того в могилу, и не перестал заезжать в Кабардинку. Да и другие хлопоты навалились!
— Ну ты как, казак-песенник? — спросил он Никитку, улыбаясь.
— Нормально, ваш-бродь! Нормально. Спасибо, что тогда меня с того света вытащили! Болел, конечно, долго, чего там! Да и сейчас еще порой так грудь тянет, что приходиться скрючиваться на коне, как тот пес на заборе. Но — ничего. Ничего! Я же помню, что вы сказали постепенно тянуть мышцы, разрабатывать… Вот — тяну!
На третий день пути все же пришлось делать дневку — растрясло генерала. Остановились возле имевшегося здесь блокпоста с несколькими саклями мелких торговцев. Чуть поодаль остановились — в чистой дубраве, где не будет так печь солнце. Генералу была поставлена большая палатка. Почти со всеми удобствами. Вокруг были выставлены посты со всем прилежанием, сами казачки расположились по кругу, по соседству. Но — чуть подальше, чтобы не мешать отдыху командующего.
Плещеев, подлечив генерала, убедившись, что тот спокойно уснул, присоединился к знакомым казакам возле костра. Разговоры разговаривали, делились новостями…
Никита все жалел, что гитару не взял — не знал он, что Плещеев будет в Моздоке!
— А ты все никак не успокоишься, с песнями-то? — смеялся гусар.
А потом, в вечернюю уже прохладу, поужинав кулешом, да приняв на грудь «забугорную», Плещеев не удержался:
«Попаданец я или кто? Где канон? Где канон, я вас спрашиваю?».
Пришлось петь — а капелла:
Казаки вкруг костра затихли, слушали молча. Ефим, напряженно замерев, уставился в угли костра, и только Никита, с широко распахнутыми глазами, как страшную сказку слушал:
Фирменный хрип Высоцкого у него, конечно, не получался: он и не старался, пел, как обычно. Да и не мог у него получиться тот хрип, голос не тот, но вот надрыв… Надрыва, судя по виду казаков — хватало!
Плещееву и входить в роль не нужно было, он как будто жил сейчас этой песней: пел, рычал, кричал, молил: