Веселовский отмахнулся:
— Это, голубчик, что-то вроде штрафного подразделения у «черноморцев». Отъявленные лиходеи, как я слышал.
«Ага. Здесь наш Власий вполне себе прослужил почти три года. Ничего себе! Три года в штрафниках! И как он выжил?».
Снова определен в пластунскую сотню. И снова — «в косяках»! Зарезал троих пленных черкесов. Взятых, кстати, при его непосредственном участии.
«Интересно, чем они ему так досадили?».
Пропал безвестно при нападении убыхов на блокпост возле Анапы.
«Ну что, в общем-то — ничего особенного. Псих, что ли, Влас? Да вроде не замечал за ним такого! Вот как он с таким характером в зиндане у горцев не подох?!».
Кроме послужного списка казака, было и что-то вроде характеристики с малой родины «героя»: писарь станичного правления по запросу жандармов отписал.
«М-да… И там Власий успел себя зарекомендовать. С малых лет! Пороли его, видно, да мало! На кой хрен попу было навоз в кадило закладывать? Шалун, мать его!».
Далее, его нукер обвинялся в моральной невыдержанности и даже бесстыдстве: будучи в юношеском возрасте, неоднократно замечался в домогательствах к девкам и молодым казачкам. Был неоднократно бит, но — не в коня корм! Соблазнил, аки сатир, какую-то молодую вдову, а потом…
«Ага! Вон оно чего. А я-то думаю — не рано ли его поверстали в войско? А тут сдается мне, станичники решили — либо прибьем его, что тоже не айс, ибо смертоубийство может повлечь наказание, либо — на хрен! Пущай с черкесами воюет!».
Не прямо так, но давался намек, что кого-то он из младшей поросли станичной «головки» — того, девства лишил.
«Не, ну а чего? Наш человек. Буйный? Так мы и сами — во всю голову! Несдержанный? Тоже мне — невидаль! А что до баб охоч, то тут я ему и вовсе не судья!».
— Ну и что думаете делать, Юрий Александрович? — снова поинтересовался полковник.
Плещеев пожал плечами:
— А что делать? Ничего… Он у меня пока никак в плохом себя не проявил. Казак — добрый, умелый. А какой у него статус сейчас? Я что-то не пойму…
Веселовский подумал, покачал ногой, перекинутой через другую:
— Да списали его, и делу конец! Не думаю, что там его ждут, а тем более — жаждут его возвращения. Ни в части, ни в станице!
— Вот и я о том же! Ему положена какая-нибудь бумага, чтобы человек не был совсем уж: «в списках не значится»?
— Да бумагу-то я напишу. Можно еще и в лазарете заверить, что по состоянию здоровья к службе непригоден! — хмыкнул полковник, — Ну а вам-то, подпоручик, зачем такая головная боль?
Веселовский пожевал губами:
— Зачем такая бомба без фитиля?
— Да я и сам не подарок, ваше высокоблагородие. А там… Пусть походит у меня в подручных, а я — пригляжу! — пожал плечами Юрий.
— Ну что же… Дело ваше! Тем более что по вашим всем приключениям, такой Влас вам вполне может пригодиться! — согласился начштаба, — Только — под вашу ответственность! Сотворит, ежели чего — в арестантские роты, а то и на каторгу пойдет!
— Мне кажется, что полтора года в яме заставили его поумнеть…
— Дай-то бог! — закончил разговор полковник.
Батюшка Варвары Никитичны — Никита Саввич, свалился как снег на голову в начале сентября. Возможно, что для Грымова его приезд не был неожиданностью, но для Плещеева: все-таки — да! И когда его неожиданно позвала на чай Паша, он был удивлен. Благо, что горничная предупредила:
— Никита Саввич приехал. И там еще ваш знакомец, капитан Грымов в гостях.
«Ага! Вернулся, стал-быть, купец из столицы. Интересно-интересно, как у него там сладилось?».
Купец был серьезен и деловит. Перед разговором, как водится, приняли по лафитнику на грудь — для здоровья и аппетита. Потом плотно закусили, и уж затем, отдуваясь от съеденного и шумно дуя на парящий чай, налитый в блюдце, Никита Саввич, не торопясь, начал доклад:
— Ох и далась же мне эта поездка, господа офицеры! Верите, нет ли: знал бы, что такое претерпевать придется — не поехал бы!
«Ну-ну… Давай, для затравки такое начало — пойдет!».
— Пока знакомцев нашел, пока переговорил с имя… Опять же, знакомцы-то у меня все более из купцов неименитых, проще говоря — не выше второй гильдии! Так вот… ага… Пока встренулся с кем набольшим, да подход к ним нашел — и-и-и-х-х! — купец помотал головой, — А дальше — пуще! Хорошо, что люди подсказывали: тому, дескать, столько-то в карман сунь, а тому — столько. А ведь чем выше поднимаешься, тем больше претензии у людей растут! Ну да бог с имя, что растут, так тут же дело какое? Некоторым с денежкой подходить и не моги! Им что другое потребно: кому щенков борзых да племенных, из тех, что подороже; кому — жеребца… Ага, даже жеребца дорогущего пришлось искать! Одному пришлось часы английские презентовать — дорогие, жуть! А уж тяжелые какие! Вот, стал-быть, так и мучился. А уж потом… Потом в такие выси подняться пришлось, что не приведи, господь! Нет, не самому, конечно, — кто меня туда пустит, со свиным рылом-то?! Но вот… Сидишь неделями, ждешь. А сам — как на иголках! Скольки нервов, скольки болей сердечных!