— А этому-то я где дорогу перешел? — продолжал удивляться Юрий.
Рузанов засмеялся:
— Ну как же? А госпожа Кащеева?
— Ах, вон оно что! — тоже засмеялся Плещеев, — Тогда — да, повод у поручика имеется. Только повод этот тоже… Показывает глупость поручика, ведь, как известно — выбирает всегда дама. Что же он ее на дуэль не вызовет?
Приятели расхохотались. Уже уходя, Николай спросил:
— И все же, скажи, Юра… Ты вообще не боишься возможной смерти? Или тяжелых ран?
— Ран боюсь не слишком: сам знаешь — на мне как на собаке все заживает. А смерти… Ну не то, что совсем не боюсь, но, видишь ли… Умирать я завтра не собираюсь, вот в чем дело! У меня еще громадье планов, в том числе и на Софью Павловну. Ха-ха-ха! А если не свезет, то… Ну что ж поделать? Все мы когда-нибудь умрем.
Плещеев подмигнул приятелю:
— Не задумывайся над этим, Николя. Судьба — индейка, а жизнь — копейка!
Рузанов фыркнул на прощание:
— Гусар! Что с тебя взять!
Юрий поднялся ранним утром, заблаговременно. Размялся с Власом, но — не шибко, просто чтобы встряхнуться. Не дело это, если мышцы перед дуэлью кровью затекут! Потом тщательно обмылся и надел чистое белье. Мундир? Да, конечно же, гусарский, дело такое.
Они с Власом, Айдамиром и Некрасом попили чай в беседке, не торопясь, со смаком. Денщик дул чай молча, хмурился и на Плещеева не смотрел — сердился, стал быть. За дуэль эту дурацкую, за ветреность подпоручика и несерьезное отношение к жизни. Влас, кстати, тоже был хмур. Даже не выдержал и что-то пробурчал про сумасбродство господ офицеров, глупые замашки и потакания вздорным обычаям.
Плещеев гайдука осекать не стал, типа: много на себя берешь, лишь усмехнулся и осведомился — в чем казак видит вздорность дуэлей.
— Ну тык… Наслышаны мы, как господа в России друг друга сабельками пластают, или из пистолей пуляют. Но то… Ладно, когда коту делать неча… А здесь-то чего же? Ну поспорили за ба… За даму, говорю, поспорили! Бывает, да. Так чего проще-то? Побились об заклад, да выехали, вон за линию! Уж там-то возможностей проявить себя куда как много. Чем друг друга порешить — лучше какого черкеса срубить. А вот там судьба и рассудит — кто смелей да удачливее! И прыть свою показать, и обществу пользу принесть…
Подпоручик усмехнулся и продекламировал:
Влас кивнул: ото дело славное. Одобрил, значит!
Юрий посмеялся, но потом и призадумался: а может, это был бы выход для молодых повес?
В восторге от происходящего был лишь Айдамир. Парнишка был взвинчен: глаза горят, на месте не сидится — эмоции переполняют. И некая гордость пробивается, ну как же: старший его — настоящий джигит, будет биться с другим джигитом. А там уж по хрену, по какому поводу — за бабу ли, или по каким другим причинам. Как говорил один персонаж, пусть и выдуманный: «Я дерусь, потому что — дерусь!». И этого, похоже, подрастающему абреку было достаточно.
К моменту окончания чаепития подъехали и секунданты.
— Влас! Все ли взял, как я тебе говорил? — обратился Плещеев к казаку.
Тот сморщился как от зубной боли, но кивнул. Юрий задумал некий демарш, свидетельствующий лишний раз о лихости гусара, наплевательском отношении к опасности и вообще… Реноме, однако! И его нужно поддерживать!
В прихваченной казаком позади седла корзине имелись пара бутылок коньяка, парочка же — шампанского, ну и — легкие закуски.
— Гитару взял ли? — чуть нахмурился Плещеев.
Айдамир радостно продемонстрировал инструмент, незабытый дома.
Николя Рузанов усмехнулся и покачал головой:
— Юрий, Юрий… Ты, как говорится, в своем репертуаре! Как на пикник собрался, честное слово!
Второй секундант смотрел на все происходящее с некоторой оторопью. Плещеев лихо подкрутил ус, подмигнул офицеру и взял гитару в руки, сев полубоком в седло, поджав правую ногу, предложил:
— Ну что, господа, двинули?
Лишь Некрас негромко пробурчал:
— Как дети, честно слово…
Подпоручик подстроил гитару, взял несколько аккордов, подумал и…