И свечи. Две из них сейчас горели на столе, уже сервированном Мэри. Ее не было видно, и, когда Грофилд взошел на платформу, освещение на сцене померкло, становясь все слабее до тех пор, пока не стал четко виден подсвечник на столе. Грофилд наклонился и заглянул в пространство за сценой из-за боковой шторы, Мэри у осветительного пульта как раз отпускала главный рубильник.
— Вот там и оставайся! — крикнула она, помахала ему рукой и ушла в артистическую уборную героини, чтобы снять обед с плитки.
Грофилд уселся на свое место лицом к зрителям. Свет в зале был погашен, и все, что ему было видно, — это темнота, царившая там, за пределами декораций гостиной. Но это была какая-то уютная темнота, теплая и ласкающая, и он улыбнулся ей. Его безнадежный театр служил ему домом в большей степени, чем любое другое место, в котором он когда-либо жил.
Мэри вышла, неся обед — мясной хлебец и овощной гарнир, спаржу, — все из морозильной камеры супермаркета. Она была маленькая, ладная, плотная и походила на героиню мюзикла тридцатых годов. Грофилд всегда был без ума от нее.
Пока он раскладывал мясной хлебец и спаржу по тарелкам, она снова ушла, на этот раз к холодильнику в артистическом фойе, и принесла оттуда полбутылки мозельвейна — по полтора доллара за бутылку — один из предметов роскоши, который они еще могли себе позволить. За обедом Мэри спросила:
— Кто это приезжал к тебе сегодня? Я с ним незнакома? — Она знала о его второй профессии, он повстречался с ней во время одного из ограблений четыре года назад, но когда они бывали вместе, не так-то часто вдавались в детали этих темных дел.
Грофилд проглотил мясной хлебец и поинтересовался:
— Откуда ты знаешь, что ко мне кто-то приезжал?
— Миссис Брэди мне сказала. (Это была жилица из домика на другой стороне дороги.) Она сказала, что ты уехал с ним. В «плимуте». И что машина — из Техаса.
Грофилд ухмыльнулся, покачав головой:
— Чем меньше сообщество, тем труднее что-либо скрыть. Это был Дэн Лич, тот парень, который выиграл деньги, когда я был в Лас-Вегасе. Я тебе об этом рассказывал, помнишь?
— Он что — предлагал тебе работу? — Она посмотрела с надеждой: ей было известно их финансовое положение.
— Не совсем так. — И он рассказал ей о событиях дня, про Майерса и про трех стареньких заключенных с их тоннелем и тысячами долларов.
— По-моему, это нечестно — забирать деньги у таких людей, — тихо проговорила Мэри. — И я рада, что ты отказался.
— Я знаю, что ты имеешь в виду, но я не потому сказал «нет». Она продолжала говорить, следуя собственному ходу мыслей:
— То, чем ты уже привычно занимаешься, — лучше всего: забирать из банков, бронированных машин и тому подобных мест. На самом деле это даже не назовешь воровством, потому что ты забираешь не у людей, а у учреждений. Учреждения не в счет. Они должны нас поддерживать. Грофилд улыбнулся:
— Из тебя получится отличный свидетель защиты. Она состроила гримасу:
— Не следует шутить на эту тему.
После обеда они вместе помыли посуду, а потом Грофилд включил радио. Подсоединенное к театральным динамикам, оно было постоянно настроено на музыкальную станцию, которая передавала очень много Мантовани и ничего, записанного позднее 1955 года. При довольно небольшой громкости сего агрегата театр был весь пронизан музыкой, которая, подобно весеннему дождю, плавно струилась из-под потолка со стропилами, напоминавшего своды собора.
Они вместе сидели на диване лицом к пустым креслам там, в темноте, и разговаривали, в основном о пьесах, которые могли бы поставить в предстоящем сезоне. Позже они занимались любовью на диване и заснули там, обнимая друг друга.
Глава 5
Он услышал шум.
Грофилд открыл глаза и, не видя ничего, кроме разметавшихся черных волос Мэри, секунду-другую не мог сообразить, где он — лежа лицом вниз, окутанный теплом везде, кроме ягодиц.
Он приподнял голову, и Мэри издала горловой негромкий ворчливый звук и чуть передвинула голову. Он посмотрел на ее спящее лицо, прислушиваясь. Потом поднял глаза, обвел взглядом тускло освещенную сцену, темные недра театра.
Там кто-то был. Он никого не видел и даже толком ничего не расслышал, не знал точно, где находится этот кто-то, но знал, что сейчас они с Мэри не одни.
Легкая дрожь возникла где-то в основании позвоночника, там, где его оголенная кожа так и осталась холодной, и легонько пробежала вверх по спинному хребту, словно ртуть по термометру. Они с Мэри были на свету, хотя и тусклом, оба — сонные, полуобнаженные. Вторгшийся же сюда скрывался в темноте.