Комната двигалась!
Он снова открыл глаза, очень быстро, и все подтвердилось. У него не было головокружения или чего-то подобного: комната и впрямь двигалась.
А окно оказалось бортовым иллюминатором.
В дверь снова постучали, но Грофилд не обратил на стук внимания. Он уставился на иллюминатор и громко сказал:
— Эй!
Дверь открылась. Невысокий стюард в белой короткой куртке с широкими лацканами и черных брюках неуверенно вошел в каюту и с сильным акцентом сказал по-английски:
— Доброе утро, сор. Уже девять часов, сор. — Вот теперь Грофилд по-настоящему проснулся и разложил по полочкам недавнее прошлое. Элли, генерал Позос, Хоннер и все остальное. И вот он уже на яхте генерала Позоса.
Он сел в постели, обнаружив, что на нем желтая пижама, которой он вроде никогда прежде не видел. Похоже, она была шелковая, и он чувствовал себя в ней как Рональд Колман.
— Который час? — спросил Грофилд.
— Девять часов, сор.
— Вечера? — Но за иллюминатором было светло.
— Нет, сор, утра.
— Не валяйте дурака, мы же добрались сюда пополудни.
— Да, сор.
— Я вздремнул, я… — Он потер голову, стараясь вспомнить. Прибытие, падение с лошади, Элли, рухнувшая на него, генерал Позос, лежащий на земле… А затем несколько часов кипучей деятельности и, наконец, упадок сил. Все слилось воедино, и он вдруг сломался от изнеможения. Он вспомнил, как, спотыкаясь, подошел к Элли, бормоча ей что-то насчет чемодана, а кто-то еще сказал, что ему следует лечь, и он куда-то пошел, и… и все.
Чемодан. Он оглядел комнату и спросил:
— Мой… Мой багаж. Где мой чемодан?
— Чемодан здесь, сор. — Стюард подошел к высокому комоду с зеркалом, подхватил стоявший рядом с ним чемодан. — Разложить ваши вещи, сор?
— Нет-нет. Я сам.
— Мисс Фицджералд просит передать, что она в салоне, сор. Дальше по коридору… в ту сторону.
— Направо?
— Si. Да, сэр. Направо. И до конца. — Он открыл небольшую дверь в противоположной переборке, говоря:
— Ванная, если вам что-нибудь понадобится, нажмите вот эту кнопку.
— Спасибо. Который, вы сказали, час?
— Девять часов, сор.
— Ну что ж, в таком случае, какой сегодня день?
— Э-э-э… Я не знаю, сор, только не по-английски. День перед воскресеньем.
— Суббота?
Стюард ослепительно улыбнулся.
— Si! Суббота!
— А-а, — протянул Грофилд. — Но ведь это завтра… Тогда все понятно.
— Да, сор. — Продолжая улыбаться, стюард попятился из каюты.
Грофилд выбрался из постели и осмотрел свой чемодан. Все деньги по-прежнему лежали в нем. Элли молодчина, умница.
Он принял горячий душ, который помог ему избавиться от ломоты в левом плече, затем оделся, снова запер чемодан и направился по коридору направо. В конце находилась столовая с большими бортовыми иллюминаторами, в которые струился ослепительно яркий солнечный свет. Там стояло с полдюжины столов, накрытых белоснежными скатертями, приборы и серебро так и блестели. Палуба была навощена до блеска, металлические части иллюминаторов тоже надраены, а центральная люстра была из настоящего хрусталя, сверкавшего всеми своими двадцатью двумя оттенками. Это было нечто вроде ресторана, встроенного в кристалл бриллианта, но Грофилду было хоть бы хны.
Все столики были свободны, кроме одного в центре зала, за которым в одиночестве сидела Элли. Грофилд вытащил из кармана сорочки солнечные очки, надел их, прошел между столиками и уселся напротив Элли. Она оглядела его и засмеялась.
— Что смешного? — спросил он.
— У тебя вид, как с похмелья.
— Я и чувствую себя как с похмелья.
— Прости, может, мне следовало дать тебе поспать, но я решила, что двадцати часов вполне достаточно.
— Неужели так долго?
— С часу вчерашнего дня до девяти сегодняшнего утра.
— Ты всегда была сильна в математике.
Она снова засмеялась и сказала:
— Хочешь апельсинового соку?
— Боже, нет. Кофе.
— Мы закажем тебе и то, и другое. — Она подозвала официанта, дала ему заказ на полный завтрак, а когда он ушел, сказала Грофилду:
— Ну, теперь нам надо придумать легенду поскладнее.
— Мы сроду не спали вместе, мы сроду не спали вместе.
— Я имею в виду не это, я имею в виду все остальное.
— Что все остальное?
Она наклонилась поближе, говоря:
— Боб Харрисон не знает, что все это устроил его отец.
— Почему нет?
— Потому что, — сказала она, — в мире и без того полно бед. Боб не знает, и я не хочу, чтобы он знал.