По лестнице прогремели тяжелые шаги. Отец появился в пролете, на ходу застегивая пуговицы рубашки. Его лицо, обычно каменное, на мгновение дрогнуло. Глаза хищника, всегда холодные и расчетливые, расширились.
— Кассиана, — выдохнул он, преодолевая расстояние между нами в три прыжка.
Он отстранил маму и взял моё лицо в свои огромные, грубые ладони. Те самые ладони, которые, по словам Алана, превращали людей в месиво.
— Где ты была? Что этот ублюдок с тобой сделал? — в его голосе закипал гнев, от которого вибрировал воздух в холле. — Мои люди прочесали всё. Мы думали...
— Он ничего мне не сделал, папа. Ничего, — повторила я, чувствуя, как слова Алана о «верности сестре» обретают новый смысл.
Мама обернулась к Каю. В её взгляде была смесь торжества и застарелой боли.
— Слышишь, Кай? — её голос зазвенел. — Я же тебе говорила! Я знала, я чувствовала! Мой брат никогда бы так не поступил. Он бы не причинил ей вреда, что бы ты о нем ни думал!
Я видела, как челюсть отца сжалась так, что на скулах заиграли желваки. Его взгляд, только что полный тревоги за меня, мгновенно потемнел, превращаясь в две свинцовые пули. Он посмотрел на маму — холодно, властно, напоминая ей о её месте в этом доме.
— Твой брат — предатель, Айри, — процедил он сквозь зубы. — Он украл мою дочь. Он обманул меня, скрываясь под чужой личиной прямо у меня под носом. И то, что он не тронул её пальцем, не отменяет того, что он за это заплатит.
— Но он защищал её! — выкрикнула мама, вступая с ним в спор, чего раньше никогда не решалась делать при мне. — Он забрал её, потому что знал, что ты начнешь эту войну! Он просто хотел уберечь её от этого мира, Кай!
— Уберечь? Заперев в клетке? — отец сделал шаг к ней, и мама инстинктивно отшатнулась, хотя он даже не поднял руки. Одно его присутствие подавляло. — Он сделал это, чтобы ударить по мне. Чтобы отомстить за то, что произошло двадцать лет назад.
Я смотрела на них двоих и понимала: я была лишь поводом. Сейчас между ними решалась старая, кровавая обида, о которой я знала лишь со слов Алана.
Я глубоко вдохнула, чувствуя, как холодный сапфир на шее тянет вниз, напоминая о цене свободы. Я видела, как отец уже собирается отдать приказ своим псам начать охоту, как в его глазах разгорается жажда крови Алана.
Нужно было действовать сейчас, пока шок от моего возвращения еще не прошел.
— Папа, — я сделала шаг вперед, становясь между ним и мамой. Мой голос звучал на удивление твердо. — Слушай меня внимательно. Я здесь, я цела. Он не тронул меня. И я хочу, чтобы так всё и осталось.
Кай нахмурился, его взгляд стал подозрительным.
— О чем ты, Кассиана? Он ответит за каждый час твоего страха.
— Я прошу за себя, — отрезала я. — Я не хочу, чтобы на моих руках была его кровь, или на твоих — из-за меня. Я хочу выйти из этого круга, папа.
Я сделала паузу, глядя на то, как Кай тяжело дышит, сдерживая внутреннего зверя.
— Я не вернусь в свой прежний университет. Здесь каждый угол напоминает мне о том, как легко меня можно сломать. Я хочу уехать. Завтра же. Поступить в университет в Париже, под другим именем. Ты обеспечишь мне безопасность, но издалека. Никакого контроля, никакого надзора. Это моё условие.
— Париж? — Кай нахмурился, его голос прозвучал глухо. — Ты хочешь исчезнуть?
— Я хочу начать сначала. И ты не будешь искать Алана. Ты оставишь его в покое. Если с его головы упадет хоть один волос, или если я увижу твоих ищеек за своим столом в Париже — ты меня больше не увидишь. Никогда.
В холле воцарилась мертвая тишина. Кай долго вглядывался в моё лицо, пытаясь найти там прежнюю Касси — испуганную девочку, которая любила сказки про рыцарей. Но он видел перед собой только холодную сталь.
— Хорошо, — наконец выдохнул он. — Будет тебе Париж. И я дам команду отозвать ищеек. Но ты играешь с огнем, дочка.
— Он не покажется, — тихо сказала я, вспоминая преданный, безумный взгляд Элен, оставшейся в его постели. — Ему теперь есть ради кого оставаться там, где он есть.
Я опустила голову, словно от усталости, позволяя волосам скрыть моё лицо от пронзительного взгляда отца. В этот момент мои губы сами собой растянулись в жутковатой, искривленной усмешке.
Это была усмешка триумфа. Я не просто сбежала — я подложила Алану в постель живую бомбу замедленного действия. Я знала, как Элен будет из кожи вон лезть, чтобы стать мной, и как Алан, ослепленный своей одержимостью, будет пытаться любить фальшивку. Я оставила их в персональном аду, который они построили сами.