Шарни не удивилась и легко начала рассказ. Она рассказывала о восстании болотных вод, которое застала совсем ещё ребёнком.
– Я тогда, царевна, жила с семьёй на перевале вод. Там тёплые течения и холодные встречаются, и создаются самые удивительные волны. Но там ничего обычно и не растёт, мы жили голодно, а когда пошло восстание, и того голоднее стало…
Алана слушала вполуха. Она сама даже не помнила точно в чём была суть этого восстания: то ли болотные воды хотели выйти из-под покровительства Моря и быть сами по себе, то ли просто хотели снижения податей? Ей никогда не была интересна история, она едва-едва помнила основные морские рубежи, а уж когда и где была какая битва или когда и из-за чего волнение пошло – это уж было слишком. Вот Эва помнила, она могла часами сидеть над картой, водила по ней пальцем…
– Думаешь, сейчас тоже будет война? – перебила Алана разохотившуюся служанку.
Та поглядела на неё серьёзно и тихо сказала:
– Ты, царевна, уж прости меня за прямоту. Я тебя с рождения видела, потому, думается, могу тебя остеречь – говори поменьше о том, чего не знаешь, и может быть минует шторм тебя.
Алана взглянула на служанку с изумлением. Она не предполагала, что слова простой прислужницы, какой-то там Шарни, могут так её тронуть и так страшно отозваться в уме.
– Брат твой тебя не трогает, ты против него и не иди, не сдюжишь, – продолжила Шарни, почему-то обернувшись на дверь, хотя она и без того говорила очень тихо. – И сестру свою опасайся. О себе думай, а они разберутся сами, хотя и бед, чую, наделают. Об обоих молюсь.
– Чего её опасаться-то? – не поняла Алана, против воли перейдя на шёпот, хотя разум и говорил ей что это глупо, она же один на один с Шарни, да ещё и в своих покоях!
– Выдала царевна сухопутным сокровищницу нашу, – покачала головой служанка, – всё ради власти, чтобы самой выше всех быть. И дальше пойдёт, если надо.
Алана попыталась заступиться, закричать на служанку, что это не её ума дело, и вообще – что какая-то служанка может знать о том, кто и что выдал сухопутным? Но слова кончились, застряли в горле. У Аланы и без того было очень острое сомнение в том, что Эва тут не при деле. Походило на правду, могло быть ею.
Шарни поняла верно:
– Сиди, царевна. Улыбайся всем. Ты мала ещё, слаба, уж прости что такое говорю, но тебе сейчас не нужно море возмущать, не справишься. А потонуть – потонешь.
Алана осталась тогда в печали. Что же такое? бесполезная она, что ли? Кругом такое творится, а она сиди и улыбайся? Но на ум и правда ничего не шло.
Алана перестала пытаться разговориться со служанками и найти себе союзников. Ей в голову пришла идея попытаться вызнать у Сигера его планы и уже утром она подала ему записку о желании прогуляться.
Сигер, к её удивлению, пришёл. Впрочем, сейчас Алана понимает, что он не мог иначе – очень уж заинтриговало его желание сестры встретиться. Сигер понимал, что Алана его боится и презирает, а тут прогулка? Он ждал чего-то интересного, хотя понимал, что ждать серьёзного не стоит – это же Алана, океан! Чего она может ему сказать?
– Ты хотела со мной поговорить? – спросил Сигер, едва они вышли из дворца в водорослевые сады.
У Аланы было немного времени, чтобы решить как себя вести. Она решила схитрить и потому спросила вроде бы такое, что очевидно было бы спросить, а в душе надеялась на то, что вызнает побольше.
– Ты и правда хочешь судить Эву?
Сигер рассмеялся:
– Она убила нашу сестру Идию, бежала от меня, своего царя, в гиблые воды. И ещё открыто обвиняет меня в отцеубийстве! Что я должен с нею сделать?
Алане стоило огромного труда не крикнуть что-нибудь обидное. У неё даже сложилось впечатление, что Сигер её провоцирует, ждёт именно такой реакции и она не позволила ему получить желанное.
– Почему ты тогда не отправишь туда людей и не притащишь её силой? – спросила Алана, поражаясь тому, как холодно прозвучал её голос.
Сигер резко остановился и дёрнул её за руку, разворачивая к себе лицом. Он стал страшен на какую-то долю секунды, но лицо его снова вдруг стало прежним и он тихо спросил:
– Неужели тебе этого бы хотелось, сестрица? Я полагал, что ты молишься на её победу и мое поражение.
Первый порыв был закричать: «да! Я надеюсь, что Эва тебя убьёт, как ты убил нашего отца!», и будь Алана прежней, она бы так и поступила. Но что-то навсегда надломилось в ней, раня то детское, нетронутое и наивное, что было. Нет, она не знала жизни, не знала ещё смерти и страданий в полной мере, но понимала, что открыто выступать нельзя – она ничего не добьётся.