Я, признаться, хотел взять с собой жену и даже приказал приготовить для нее и служанок большую дорожную карету — дормез — со спальными местами и печкой внутри, но раздосадованная изгнанием любимой фрейлины Александра Иосифовна наотрез отказалась, сказавшись больной.
Впрочем, может оно и к лучшему. Караван у нас и без того вышел, мягко говоря, довольно изрядный. Судите сами, помимо меня, Юшков, Лихачев, Головнин и Фишер. Плюс недавно прибывший в столицу Шестаков, с которым мне нужно было непременно пообщаться. У каждого как минимум один вестовой или слуга и, конечно, кучер.
Еще моя личная охрана, состоявшая не из полусотни атаманцев или горского полуэскадрона, как это сейчас принято, а «георгиевская команда» — взвод наиболее отличившихся «аландцев» под командованием героя недавних сражений — лейтенанта Тимирязева. Эти красавцы, мало того, что сами вооружены до зубов, ухитрились прихватить с собой установленную на сани и замаскированную пологом митральезу. Зачем не знаю, но ругаться не стал. Мало ли, пригодится в дороге…
После выезда из Кронштадта нас встретили финны: генералы фон Вендт, Рамзай и, конечно же, вернейший из верных — генерал фон Котен, чей лейб-гвардии финский батальон блестяще показал себя прошлым летом на Аландах.
Последний, помимо всего прочего, был комендантом Бомарзундской крепости и военным губернатором моего маленького, но гордого княжества — еще одной проблемы, доставшейся мне от покойного родителя. Нет, я понимаю, что Россия в нынешнее время государство практически феодальное, но зачем устраивать удельное владение на этих Богом забытых островах, осталось за гранью моего понимания.
Погода стояла сказочно-прекрасная. Солнце, почти полное безветрие, за бортом не ниже минус пяти по Цельсию. Даже на легкий морозец не тянет. Лед прочный, за ноябрь и декабрь набрал крепость, скользит под полозьями славно, почти без усилия и скрипа, так что ни колдобин, ни качки, ни даже шума, разве что колокольчики под дугой рассыпаются малиновым звоном негромко, да чистопородные орловские рысаки из моих конюшен всхрапывают время от времени.
Коренник идет размашистой, уверенной рысью, пристяжные летят галопом, по-лебединому изогнув шеи. Красота! Скорость не меньше тридцати верст в час, это ж почти как на машине. Лихо летим. Встав с утра и плотно позавтракав, за день мы всякий раз успевали отмахать порядочно, так что к вечеру нас, разрумянившихся от свежего воздуха и соскучившихся по теплу и движению, ждали в прибрежных городах.
Маршрут построен так, чтобы охватить самые населенные и потому важные для нас части великого княжества Финляндского. Сначала Выборг, за ним Фидрихсгам, Ловиза, столичный Гельсингфорс с крепостью Свеаборг, Экнес, наконец, Або, откуда наш путь поворачивал прямиком к Бомарзунду.
И всюду готовили застолья и танцы. Веселье и шампанское лились рекой. А что, имеют право герои войны немного себя побаловать? Но это я шучу, конечно. Дело прежде всего. В пути слушал доклады подсаживающихся по очереди спутников, обсуждал планы на кампанию 1855 года, даже записывали черновики приказов. У местного начальства спрашивал в подробностях, чего и как делается для подготовки к новому этапу войны, проводил смотры войск гарнизонов, оценивал состояние обороны и складов с припасами. Выносил свой суровый вердикт, раздавал особо ценные указания, пару раз пришлось и вовсе снять с должностей и заменить на более шустрых. Не без того… И дальше в путь.
А по дороге, чтобы не терять время и не скучать, вдумчиво и без суеты общался с подчинёнными. Особенно интересный разговор у нас вышел с Шестаковым. Человек он, надо сказать, непростой. Поскольку офицерам флота частенько приходится бывать при дворе или заграницей, многие из них со временем становятся настоящими «дипломатами». Другие же, напротив, остаются прямыми и грубыми, как бушприт. Иван Алексеевич, определенно, принадлежал к последним.
Свободолюбивый, критически настроенный по отношению к окружавшей его действительности и резкий в суждениях офицер, казалось, из-за вечных ссор с начальством был просто обречен похоронить свою карьеру. Но я-то знал, что передо мной будущий управляющий морским министерством, автор «Двадцатилетней кораблестроительной программы океанского броненосного флота 1883–1902 годов» и пресловутого «Положения о Морском цензе». То есть, как ни крути, один из виновников поражения в Русско-Японской войне.
С другой стороны, здесь и сейчас бравый рейдер проявил себя с самой лучшей стороны и, как минимум, заслуживал щедрой награды. А как максимум, стать одним из моих соратников в нелегком деле обновления флота.
— Ну, рассказывай, герой, — с легкой усмешкой начал я, когда нам, наконец, выпало время поговорить.
— С чего прикажете начать? — остался серьезным Шестаков.
— Полагаю, с самого начала.
И он принялся не без литературной изящности излагать. Слава Богу, не с печенегов начал, но… первым делом, кратко, четко и, я бы даже сказал, безжалостно, описал порядки при заказе судов заграницей. По его словам выходило, что, если бы не постоянные проволочки, заказанные в Англии корветы типа «Витязь» вполне могли быть построены задолго до начала войны и служили бы теперь в нашем флоте, а не в британском.
— Хорошо хоть деньги мы сумели отозвать, и суда не попали готовыми в руки неприятеля.
Далее прошелся по эпопее с покупкой корабля в Америке и с «помощью», точнее отсутствием таковой от дипломатов.
— За «Шарпсы» отдельное спасибо, — не преминул похвалить я, но Иван Алексеевич лишь нервно дернул плечом и продолжил свое повествование рассказом о защите Колы.
С его слов выходило, что город спасен только чудом, ибо начальство оказалось озабочено чем угодно, кроме войны. Что, к слову сказать, было не совсем справедливо.
— А что делать, коли добрая половина адмиралов у нас если и бывали в плаванье, то еще в мичманских чинах, и если чем и командовали, то лишь самыми незначительными судами! — рубил правду-матку Шестаков. — Не лучше и штаб-офицеры. Кораблей сторонятся как черт ладана, предпочитая службу на берегу. Иные хоть и числятся командирами, но на вверенных им кораблях появляются не чаще раза в год, а то и вовсе не бывают. Глядя на них, распускаются и обер-офицеры, а это уж вовсе бардак! Про то, как матросов учат, и говорить срамно. Виданное ли дело, маршировать умеют не хуже, чем в гвардии, ружейные фигуры выделывать могут, корабельной же службы, а иной раз даже и названий снастей не ведают!
— А ты не преувеличиваешь? — подначил я его.
— Только если преуменьшаю! — громыхнул в ответ капитан второго ранга.
— Критиковать вы все мастера. Конкретные предложения есть?
— Перво-наперво, — ничуть не смутился офицер, — в матросы брать людей из приморских губерний. Архангельской, Астраханской, Олонецкой и прочих, включая приволжские уезды Саратовской и иных провинций. Что касается господ-офицеров, то крепко-накрепко затвердить — кто в море не ходил, тому следующий чин не давать, пусть хоть мхом в мичманах покроются! Кроме того, обучать, начиная с Морского корпуса штурманскому и артиллерийскому делу. Не дело главнейших для военного флота специалистов в черном теле держать.
— Согласен, — кивнул я, услышав созвучные мне мысли. — Но это вопрос будущего. Скажи лучше, что в предстоящую навигацию делать будешь?
— Чего тут думать? Как лед вскроется, надо в океан выходить.
— Не боишься, что союзники перехватят?
— Те, кому боязно — пусть на берегу служат! — отрезал Шестаков. — К тому же Белое море не Балтийское и не Черное, его больно-то не закупоришь! Да и артиллерию «Аляски» за счет трофеев изрядно усилили, так что, если господа англичане пожелают переведаться, так и мы не против!
— Зачем такие большие пушки против купцов?
— Я, ваше императорское высочество, — как бы ни в первый раз за весь разговор назвал меня полным титулом офицер, — купчишек, конечно, не пропускаю. Однако ими не ограничиваюсь. Про то, как пушки для обороны Колы добыл, слышали?