— Господа, — начал я свою речь перед убеленными сединами государственными мужами. — Как ни прискорбно это признавать, но кампанию 1854 года мы выиграли не благодаря, а вопреки!
В любом другом государственном учреждении эти слова вызвали бы по меньшей мере удивление, но сейчас добрая половина зала в связи с преклонным возрастом меня просто не слышала, а другая не знала, как реагировать. Возмущаться словами великого князя? К этому их жизнь не готовила!
— Да и если уж на то пошло, — продолжил я, — до победы весьма далеко! Вне всякого сомнения, нас ожидает новое вражеское нашествие, причем на море, где неприятельские силы неизмеримо сильнее нас. Скажу более, случись нам воевать только с одной Францией или же Британией, они сумели бы с легкостью обеспечить себе преимущество. А уж после объединения их сил это превосходство становится подавляющим!
Судя по прошелестевшим по рядам шепоткам, мне все-таки удалось расшевелить это сонное болото.
— Как же мы одерживали верх до сих пор, спросите вы. Лишь Божьим соизволением, отвечу я! Но милость Господня не беспредельна. Как говорят у нас в народе — на Бога надейся, а сам не плошай! И если мы не выйдем из спячки… — с этими словами я обернулся к сидевшему с безмятежным видом светлейшему князю Чернышеву и внимательно посмотрел на него. — Ей богу, шел бы ты домой, Александр Иванович?
Вот теперь собравшихся проняло. Даже самые апатичные и невменяемые вдруг смогли сообразить, что на их глазах происходит что-то страшное.
— Если мы хотим выстоять, нам нужно приложить все силы для исправления крайне опасной для нас диспропорции в промышленном, научном, образовательном и коммерческом отношениях…
Я говорил долго и страстно. О предстоящих боях с безжалостными и коварными врагами, о мужестве наших военных и моряков, о долготерпении народа и необходимости перемен. Увы, запомнили только одно — великий князь Константин походя отправил в отставку одного из виднейших вельмож своего отца. И испугались…. Черт с вами, бойтесь!
[1] Raifort — хрен огородный (фр.)
[2] «Плоды раздумья» написаны в 1859 году.
[3] И даже подавал императору в 1821 году «Проект освобождения помещичьих крестьян».
Глава 18
На фоне блестящих гвардейцев недавно произведенный в штабс-капитаны [1] Михаил Беклемишев выглядел, прямо скажем, невзрачно. Мундир хоть и новый, но пошит, что называется, без столичного шика. Пожалованный по моему представлению орден святого Владимира без недавно учрежденных мечей. Сапоги и те явно стачаны полковым сапожником. Плюс совершенно рязанская физиономия, безошибочно выдающая провинциала. В общем, как раз то, что мне нужно.
Стоящий рядом Трубников в этом смысле куда более презентабелен. Сюртук и панталоны из шотландского сукна, с виду небрежно повязанный галстук с бриллиантовой заколкой и тщательно завитый хохолок выдавали в нем человека, бывавшего в петербургских салонах.
— Вы хорошо потрудились, господа, — без обиняков перешел я к делу. — Вражеская сеть в Крыму раскрыта, и хотя главному британскому шпиону… как его?
— Подполковник Мэррин!
— Да-да. Хотя этому самому мерину удалось ускакать, в целом операция проведена более чем успешно. Я вами доволен.
— Ваша благосклонность лучшая награда…
— Кстати, о наградах, — пришлось остановить излияния журналиста. — Государь, к сожалению, на сей раз не проявил свойственной ему щедрости. Но из этого не следует, что заслуги сочтены не заслуживающими поощрения.
С этими словами я открыл шкатулку, из которой вынул пару золотых карманных часов работы Ревельского мастера Павла Карловича Буре. Как удалось выяснить, марка эта пока практически не известна, но я-то знаю, что со временем она станет очень престижной [2]. Так сказать, подарок с дальним прицелом.
— Не знаю даже, как вас благодарить, — ахнул глава РТА, отщелкнув крышку и увидев на ее дне миниатюру с моим изображением и надпись по кругу — «за известные его имп. высочеству услуги».
— Лучше всего верной службой.
— На это вы всегда можете рассчитывать, — нарушил молчание растроганный жандарм.
— Вот и славно. Теперь к делу. В ближайшее время я отбываю с официальным визитом за границу. Планирую посетить большинство европейских столиц, за исключением, разумеется, находящихся с нами в состоянии войны. Трубников отправится со мной.
— С восторгом-с!
— Возьмешь с собой пару человек побойчее. Желательно, чтобы не только говорили, но могли писать как по-немецки, так и по-французски. Надеюсь, это не проблема?
— Найдем. Кстати, нижайше прошу прощения за то, что перебиваю, но как знал, что пригодится…
— Что еще?
— Дело в том, что еще до отъезда в Петербург мы с Мишелем услышали о жестокой судьбе одного черкесского пленника.
— Это очень печально, но у них там рабы в каждом ауле.
— Это верно, но не все они являются иностранными подданными.
— А вот это уже интересно. Кто таков?
— Некто Жак Дюбуа.
— Француз.
— Бельгийский путешественник.
— Никогда не слышал.
— Немудрено, ибо в плен он попал почти двадцать лет назад. И совсем недавно сумел бежать…
— Я так понимаю, это еще не конец истории?
— Увы. Власти решили, что он беглый солдат и потому…
— Только не говори, что выписали ему шпицрутенов?
— До этого, слава Богу, дело не дошло, но следствие велось долго.
— Они там на кавказской линии совсем с ума посходили? Или же всерьез думают, что среди наших рекрутов много людей, говорящих по-французски⁈
— В том-то и дело, что не имея практики за двадцать лет плена он почти позабыл родной язык. Во всяком случае, стал говорить с таким ужасным акцентом, что его почти не понимали.
— Понятно. Но в любом случае, какой нам от него прок?
— Ну не скажите, Константин Николаевич. Будучи поданной под правильным соусом история господина Дюбуа может стать настоящей бомбой. Англичане ведь позиционируют себя как защитники свободы черкесов и неоднократно вели с ними торговлю? А наш беглец неоднократно выступал в качестве переводчика и потому многое знает об этих операциях.
— Иными словами, он может уличить Британию в покровительстве работорговле?
— Именно!
— Отлично. Займись этим. Только проверь все досконально. Найди его родственников и знакомых. Выясни, не имел ли прежде репутацию лжеца и все прочее. Но без излишней огласки. Бельгийский посол в курсе?
— Нет. Графу де Брийе пока не сообщали.
— Пожалуй, сейчас самое время уведомить и его. Он, к слову, и поможет. Все равно быстро паспорт этому Дюбуа никто не выправит. Бельгия для России если и не союзник, то вполне благожелательный нейтрал, так что эта история в любом случае нам на руку сыграет, а если у бывшего кавказского пленника еще и прошлое не замарано, то вырисовывается любопытная комбинация. Враждебную коалицию мы этим, конечно, не развалим, но у общественного мнения подгорит.
— С позволения вашего высочества, я мог бы заняться этим, — снова подал голос Беклемишев.
— Нет, брат. У меня для тебя совершенно иная задача, — покачал головой я, после чего бросил выразительный взгляд на Трубникова.
— С вашего позволения, — с убитым видом поклонился тот и направился к выходу.
Некоторое время мы молчали. Молодой жандарм невозмутимо ожидал приказ, я же просто тянул паузу, пытаясь четче сформулировать свою мысль.
— Три недели назад почил в бозе мой отец — император Николай Павлович. Тебе предстоит выяснить все обстоятельства его безвременной кончины. Опросишь всех слуг, придворных, лейб-медиков, после чего составишь докладную записку.
— Вы имеете основания полагать, что смерть государя императора не была естественной?
— Почти уверен.
— Каковы будут мои полномочия?
— Что, прости?
— Ваше императорское высочество, при моем невеликом чине и незавидном положении в обществе…
— Все верно. На тебя будут давить, и я хочу знать, кто эти люди? Что же до полномочий, — с этими словами я взял один из лежащих конвертов, — вот мое письмо генералу Дубельту. Кстати, ты с ним знаком?