— Смотри, какая прямая! Ну, пошли вместе.
Озадаченный Джантифф переводил взгляд с одной на другого:
— У вас так принято? В таком случае я тоже пойду.
Эстебан вздохнул, покачал головой:
— Конечно, нет. Скорлетта дурью мается... Не будем возвращаться, и все.
Скорлетта пожала плечами:
— Как хочешь.
Джантифф примирительно сказал:
— Пусть всячина полежит здесь, мы ее не тронем — ведь вы не слишком голодны? А по пути на улицу занесем ее в квартиру.
— Конечно, — согласился Эстебан. — Самое справедливое решение.
Внезапные услужливость и уступчивость Эстебана показались Джантиффу чрезмерными.
— Заткнитесь и ешьте! — приказала Скорлетта.
Они обедали молча. Джантифф с интересом наблюдал за другими жильцами. Никто не скрытничал, никто не пытался не попадаться на глаза — каждый, по-видимому, был хорошо знаком с остальными. Аррабины весело перекликались из конца в конец столовки, обмениваясь приветствиями, шутками, намеками на какие-то вечеринки и представления, насмешками над общими знакомыми. Стройная девушка с тонкими золотисто-медовыми волосами задержалась около Скорлетты и что-то прошептала той на ухо, украдкой бросив многозначительный взгляд на Джантиффа. Скорлетта мрачно расхохоталась:
— Не валяй дурака! Ишь, чего выдумала!
Девушка присоединилась к друзьям за соседним столом. Ее грациозно-округлые формы, миловидная физиономия и нахальная непосредственность вызвали у Джантиффа укол щемящего влечения, но он не решился что-нибудь сказать.
Скорлетта не преминула заметить направление его взгляда:
— Это Кедида. Старый пердун напротив — Сарп, ее сожитель. Он десять раз на дню норовит затащить ее в постель, что не очень-то удобно. В конце концов, сожителей мы не выбираем, а любовников высматриваем сами, что не одно и то же. Она мне предложила обменять тебя на Сарпа, но я об этом и слышать не хочу. Когда у меня подходящее настроение, Эстебан всегда под рукой — хотя в последнее время не так часто, как хотелось бы.
Джантифф, подбиравший ложкой ускользавшие кусочки студеля, предпочел никак не комментировать полученное сообщение.
Покинув трапезную, все трое вернулись в квартиру Д-18. Скорлетта спрятала три брикета всячины и повернулась к Джантиффу:
— Ну что, пошли?
— Я все думаю — брать с собой камеру или нет? Моя родня просила присылать побольше фотографий.
— Не в этот раз, — посоветовал Эстебан. — Погоди, пока не разберешься, что к чему. Когда узнаешь, откуда и что снимать, получатся потрясающие снимки! Кроме того, ты еще не научился иметь дело со свистом.
— Со свистом? Это как понимать?
— С воровством, проще говоря. В Аррабусе свистунов видимо-невидимо. Разве тебе не говорили?
Джантифф покачал головой:
— Не совсем понимаю, зачем у кого-то что-то тащить в условиях полного равенства?
Эстебан расхохотался:
— Экспроприация — основа эгализма! Не свистнешь — не сравняешься. Когда всё, что плохо лежит, мигом исчезает, накопление материальных благ в одних руках становится невозможным. В Аррабусе мы делимся всем, что у нас есть — со всеми и поровну.
— Не вижу здесь никакой логики, — пожаловался Джантифф, но Эстебан и Скорлетта не проявили стремления к дальнейшему обсуждению социальных парадоксов.
Они взошли на скользящее полотно и проехали примерно километр до районного детского дома, где их поджидала Танзель — непоседливая худенькая девочка с приятным лицом, широкими скулами явно напоминавшая Скорлетту, а тонким носом — Эстебана, но отличавшаяся от обоих долгим задумчиво-проницательным взглядом. Родителей она приветствовала радостно, хотя и без особого проявления чувств, а Джантиффа подвергла неприкрытому изучению с головы до ног. Через некоторое время она вынесла заключение:
— Ты такой же, как все!
— А каким ты меня представляла? — поинтересовался Джантифф.
— Людоедом-эксплуататором. Или жертвой людоедов-эксплуататоров.
— Забавно! Никогда не встречал на Заке никого, кто хотел бы выглядеть эксплуататором или жертвой. У нас даже людоедов нет.
— Тогда зачем ты приехал в Аррабус?
— Трудный вопрос, — серьезно ответил Джантифф. — Не уверен, что могу на него ответить. Дома... меня все время что-то беспокоило, я все время что-то искал, чего не мог найти. Нужно было уехать, привести мысли в порядок.
Родители Танзели прислушивались к беседе отстраненно и чуть насмешливо. Эстебан спросил, подчеркнуто непринужденно:
— И что же, тебе удалось привести мысли в порядок?
— Не знаю. В сущности, я хотел бы создать нечто замечательное и прекрасное, и в то же время безошибочно говорящее обо мне... Хочу выразить тайны бытия. Я не надеюсь их постигнуть, прошу заметить. Даже если я мог бы их постигнуть, то не стал бы их разъяснять... Хочу увидеть тайные, чудесные измерения жизни и сделать их явными для тех, кто стремится их разглядеть — и даже для тех, кто не стремится... Боюсь, я выражаюсь недостаточно ясно.