— Следуя вашему совету, прибыл в Балад. Пришел вчера вечером.
— Превосходно! И теперь ты собираешься улететь домой?
— Я еще не наводил справки, — ответил Джантифф. — Вполне может быть, что со звездолетом ничего не получится. Здесь приземляются только грузовые корабли. Говорят, пассажиров они не берут.
Лицо Алейды вытянулось:
— Мне это не пришло в голову.
— В любом случае, — продолжал Джантифф, — мне нужно поговорить с курсаром. Он вернулся?
— Нет! И не звонил в управление. С его стороны это в высшей степени странно.
Джантифф прищелкнул языком от огорчения:
— Когда он прибудет, пожалуйста, вызовите меня по телефону. Я остановился в трактире «Старый гревун». Я стал свидетелем событий, о которых курсар должен быть поставлен в известность незамедлительно.
— Обязательно передам ваше сообщение.
— Большое спасибо.
Джантифф вышел на улицу и поспешил обратно в трактир, где его отсутствие уже начинало раздражать обидчивого Фариска.
Посетители «Старого гревуна» позволяли составить представление о характере местного населения — фермеры и жители поселка, прислуга из усадьбы гроссмастера Шубарта (так его величали в Баладе), складские рабочие и механики с космодрома и даже экспедитор собственной персоной, некий Юбанк, заведовавший приемкой и отправкой грузов. По мнению Джантиффа, по большей части это был неотесанный и довольно-таки недружелюбный народ — особенно фермеры, каждый из которых будто стремился перещеголять других самонадеянностью, упрямством и грубоватой немногословностью. Они ели серьезно и решительно, усердно употребляя мутноватые спиртные напитки Фариска и его хитроумно разбавленный эль. Выпивка не развязывала им языки и не располагала к веселью — пьяные, они впадали в сонное оцепенение. Как правило, Джантифф не прислушивался к беседам. Тем не менее, заметив, что разговор зашел о ведунах, он поинтересовался:
— Почему они ничего не говорят? Кто-нибудь знает?
Земледельцы усмехнулись невежеству инопланетянина.
— Говорить-то они еще как говорят! — провозгласил старший и самый общительный из собутыльников, некто Скорба. — Мой брат поймал парочку в амбаре. Один так-таки сбежал, а вторую он привязал к обшкурочному столбу и выпытал из нее всю подноготную — не скажу, как. Ведьма призналась, что может говорить не хуже любого другого — однако слова, понимаешь ли, всуе произносить нельзя, в них слишком много колдовской силы. Поэтому они говорят только тогда, когда колдуют. Так сказала ведьма. А потом запела стихами или что-то в этом роде, и у братца моего, Чабби, пошла кровь из ушей, так что он выбежал из амбара. А когда вернулся с устволкой,[88] ведьма уже шла восвояси. Чабби прицелился — и что ты думаешь? Устволка взорвалась у него в руках — полгода забинтованный ходил!
Фермер по имени Бодило презрительно кивнул, порицая недомыслие братца Чабби:
— Против ведьмы ни устволка, ни какое другое изобретение не годится. Лучшее средство — кол, вырезанный из девятилетнего хобера и вымоченный девять ночей в воде, не тронутой живой рукой!
— Метелка из колючей ивы еще никогда не подводила, — внес свою лепту Сансоро. — Она у меня всегда под рукой, а если что — вургли своему делу обучены. В Чернильном лесу собирается новый шабаш.
— Только вчера ведунов видел, — сообщил молодой человек по имени Дуэйд, с огромным клювоподобным носом и бровями цвета воронова крыла. — Похоже, стягиваются к Вемищенскому омуту. Прокричал им вслед проклятие — они даже не обернулись.
Скорба осушил кружку и со стуком опустил ее:
— Пора бы Коннатигу ими заняться. Мы свои гроши[89] платим — и что получаем взамен? Поздравления и высокие цены. Лучше тратить те же гроши на эль. Эй, как тебя! Принеси-ка еще пинту!
— Сию минуту.
Неподалеку сидел человек в костюме из рыжеватой саржи, под цвет редких волос рыжевато-песочного оттенка — Юбанк, экспедитор космодрома, назначенный гроссмастером Шубартом инопланетянин. Грузный, но узкоплечий и сутулый, он отличался характерным грушевидным телосложением. Будучи завсегдатаем «Старого гревуна», Юбанк заваливался ежедневно после полудня, чтобы промочить горло, закусить горячими перцебами и сразиться в санкё на динкет-другой[90] с любым желающим. Характер у него был ровный, мягкий и спокойный, но чуть иронический — губы его то кривились, то вытягивались трубочкой, будто он чему-то внутренне посмеивался. Теперь, повернувшись на скамье лицом к выпивохам, он решил присоединиться к разговору:
— Ну-ну, братва! Не браните Коннатига. Его только помянешь, он тут как тут. Даже в Баладе у стен есть уши, сами знаете.