«Будьте добры, обратите внимание на «Бакланов». Они как жеребцы-кевали на весеннем пастбище — кровь кипит от избытка сил, в голове белиберда. Я встречался с такими командами. Готовьтесь к жесткой, даже рискованной игре. Их можно заставить захлебнуться самонадеянностью. Для этого защита и полузащита должны быть начеку, притворяясь, что считают ворон, и неожиданно атакуя форвардов с обеих сторон. Наше преимущество в том, что мы массивнее. Если мы им воспользуемся, есть шанс на победу».
Дженсифер недовольно вскинул брови: «Шанс на победу? Еще чего! Да мы их прогоним с поля, как стая собак — цыплячий выводок! С ними вообще не стоило бы играть — разве что для разминки».
«Тем не менее, будьте осторожны. Пусть ошибается противник, а не мы — иначе «Бакланы» своего не упустят».
«А, ерунда! Глиннес, ты просто боишься, что постарел и потерял форму».
«Боюсь — в той мере, в какой я играю за деньги, а не для развлечения. Мне нужен выигрыш, нужны девять тысяч озолей».
«И что ты думаешь, ты один в таком положении? — раздражение аристократа внезапно сменилось откровенной злобой. — Откуда, по-твоему, деньги в казне? Кто купил формы и шлемы? Кто оплачивает расходы? Я все отдал, все до последнего гроша!»
«Прекрасно! — сказал Глиннес. — Деньги нужны вам, деньги нужны мне. Значит, нужно выиграть, а для этого необходимо применять самую выгодную тактику».
«Выиграем, не беспокойся! — Дженсифер снова был олицетворением грубоватого добродушия. — Я не новичок, знаю хуссейд сверху донизу, вдоль и поперек. Хватит ныть — ты боязливее Зурании, честное слово! Видишь, сколько публики собралось? Не меньше десяти тысяч человек! Озолей у нас в кармане только прибавится!»[25]
Глиннес мрачно кивнул: «Если мы не проиграем». Он заметил в ложе нижнего ряда элитного яруса одинокую фигуру Люта Касагейва — с биноклем и камерой, в чем не было ничего необычного. Фанатики хуссейда снимали всю игру, а иные любители — только финальное обнажение шерли под музыкальный аккомпанемент. Существовали примечательные коллекции подобных записей. Глиннес, однако, не ожидал обнаружить в Касагейве интерес к хуссейду. Инопланетянин не производил впечатление человека, склонного к легкомысленным забавам.
Арбитр подошел к микрофону — вступительная музыка стихла, замолчала и толпа зрителей: «Приветствуем любителей спорта из Зауркаша и префектуры Джолани! Сегодня состоится матч «Вуляшских бакланов», галантно защищающих честь Баробы Феличе, и неукротимых «Горгон» Таммаса, лорда Дженсифера, выступающих под покровительством грациозной Зурании Делькарго. Обе команды клянутся доблестно охранять неприкосновенность шерлей, предлагая в залог по полторы тысячи озолей. Да прославятся победители! Проигравшим останется находить утешение в непреклонном стремлении к реваншу и в трагической непорочности шерли. Капитаны, подойдите к арбитру».
Лорд Дженсифер и Дензель Воехота выступили вперед. Жребий — подброшенный судьей жезл — указал в сторону «Горгон», предоставляя им право первого призыва, то есть нападения под руководством капитана, объявляющего команды. Зеленые огни, горящие над полем, означали, что в атаке «Горгоны». Как только зеленые огни гасли и зажигались красные, тон игры начинал задавать капитан «Бакланов».
«Штрафовать буду безжалостно! — предупредил арбитр. — Никаких пинков, никто никого не хватает руками за форму. Ругаться и спорить запрещено. Разрешается блокировать удар буфом и любой частью тела, но задержка буфов руками или ногами не допускается. У меня большой опыт игры, контролеры на трибуне тоже не зевают. Посаженный в штрафную купальню обязан пожать руку тому, кто его вытащил — небрежного жеста или кивка недостаточно. Вопросы есть? Ну что же, господа, по местам! Да вдохновит вас целомудрие шерлей на благородные подвиги! Зеленый свет — «Горгонам», красный — «Бакланам»!»
Игроки заняли позиции. Пока капитаны отводили шерлей к пьедесталам, музыканты-треваньи играли традиционную музыку.
Оркестр закончил вступление, капитаны подошли к державам — наступил наэлектризованный момент перед первой вспышкой огней над полем. Зрители молчали, игроки напряглись. Каждая из шерлей с трепетом, от всего сердца желала презренной нахалке на другом конце поля публичного обнажения и позора.