— Постой, — сказал он, хватая Анвара за плечо. — Пойдем лучше к горам. Волков поищем. Зачем на мелочь заряд тратить…
Анвар положил ружье на солому. «Гурррр, гурррр…» — ворковали взрослые голуби, разгребая лапками солому и подзывая молодых, только недавно научившихся летать.
Анвар положил под язык два пальца и пронзительно свистнул. Птицы взмыли. Ребята вскочили и долго смотрели им вслед, пока те не растаяли в небе.
— Пошли, — сказал Анвар и подобрал ружье.
За оврагом бугрились холмы и были разбросаны огромные камни.
Дедушка как-то рассказывал Анвару, откуда здесь эти камни.
В давние-предавние времена жил в этих местах чабан. Он был силен, как лев, строен, как тополь, отважен, как барс, красив, как горы в полнолуние. Жил чабан один. Пас овец хана — владыки здешних мест. Питался сыром и молоком, одежду себе шил из овечьих шкур.
Однажды, когда зима уже ушла, а весна еще не принесла тепла, пожаловал сюда со свитой сам хан. Он показывал свои обширные владения юному шаху, готовящемуся стать его зятем. С ними в паланкине, укрепленном на белом верблюде, прибыла и сама дочь хана, которую даже везиры считали мудрейшей.
Взглянул на девушку молодой чабан и впервые за всю свою жизнь почувствовал, что в груди у него бьется что-то горячее и сильное, не подвластное ему. Глядел на девушку, и ему казалось, что даже солнце меркнет перед ее красотой.
Пока хан и юный шах беседовали в сторонке, чабан смотрел на красавицу и не мог отвести взгляда.
«Требуй, и я все для тебя исполню!» — говорил взгляд чабана.
Девушка улыбнулась.
«Убей мне вон ту птицу», — повелела она, тоже взглядом.
Высоко в небе, распластав крылья, кружилась могучая орлица.
«Проси что-нибудь другое. Эта орлица мне как мать. Когда я падал в пропасть, она подхватила меня на крыло», — сказал чабан.
«Тогда зажарь для меня мясо вон той газели», — сказала девушка, указав на холм, на вершине которого стояло стройное животное.
«О красавица, я выполню любое другое твое желание. Эта газель, когда я хворал и не мог добыть себе пищу, поила меня своим молоком. Я и ее считаю матерью».
«Сруби вон ту чинару и разведи костер, чтобы я могла обогреть руки».
«О моя повелительница, это дерево во время ливней и снегопадов предоставляет мне убежище, укрывает от непогоды ветвями заботливо, как мать…»
«У кого ты научился так любить мать?»
«У отца. Я похож на отца».
Дочь хана позвала рабов, чтобы ей помогли спешиться. Подошла к чабану и взяла его за руки.
«Я полюбила тебя, отважный джигит, — сказала она. — И буду тебе преданной женой. Я хочу, чтобы наши дети были похожи на тебя и любили меня, как ты любишь свою мать».
Разгневанный хан приказал казнить и чабана и дочь. Тогда чабан воскликнул:
«О хан! Я пас для тебя овец, чтобы ты и твоя челядь были сыты, одеты. Не ведал я, что ты так жесток, а то не дал бы тебе и камня подобрать с матери-земли, которая нас, как своих детей, и кормит, и одевает, и дает приют. Нет, недостоин ты называться ее сыном! Камни лучше тебя, потому что в дело идут!..»
И вдруг хан и вся его свита превратились в камни. В большие и тяжелые — с места не сдвинуть. Твердые — и куска не отбить.
Вот и лежат эти камни с той поры, ни к чему не пригодные. Ни дома из них не выстроить, ни жернова не вытесать. Лежат, мешают распахать землю…
Между холмами разросся шиповник. Поодаль виднелись заросли боярышника и шелковицы. Ребята направились туда. Пахло гнилью, прелыми листьями и травой. Где-то трещала встревоженная сорока. В кустах порхали воробьи.
Красивая осень в этом краю. Земля под деревьями устлана шуршащим ковром из желтых, красных и коричневых листьев. Опустели огороды, бахчи, только желтеет помятая ботва. Вдали одиноко торчит покосившееся пугало. На его голове, сделанной из полой тыквы, сидит сорока и шелушит орех. Ветер взъерошил ей перья. Небо очистилось и стало прозрачным, как стекло, лишь изредка поблескивают в вышине шелковые нити паутинок…
Вдруг под кустом зашуршали листья. Серый пушистый комок метнулся в сторону и скрылся в ложбинке. Это был заяц. Ребята кинулись за ним. Заяц выскочил на открытое место и помчался крупными скачками, прижав к спине уши. Анвар забыл про ружье, залюбовавшись шустрым зверьком. Но тут же спохватился, вспомнив, что охотникам такой оплошности не прощают. Стало стыдно перед другом. Быстро снял из-за плеча ружье. Но Энвер, кажется, и не заметил, какую Анвар дал промашку. Он смотрел вслед убегающему зайцу, и глаза его горели от восторга и удивления.