Что касается меня, я целыми днями прислуживала своей раздражительной и скучающей госпоже. Прошло несколько месяцев, и боль, вызванная ужасной смертью Маттео, снова немного утихла. Я поняла, что уже непринужденно улыбаюсь и разговариваю с Лукой, писцом графа, когда случайно встречаюсь с ним во дворце.
Наше первое Рождество в Риме прошло с таким размахом и весельем, что Катерина позабыла охватившую ее с началом праздников скорбь по отцу, убитому всего лишь год назад.
Наконец наступил 1478 год. В марте Катерина родила первенца, дочь, названную Бьянкой в честь матушки герцога Галеаццо, которая славилась своим железным характером. По счастью, Бьянка родилась на месяц позже, чем мы рассчитывали, и Джироламо — а вместе с ним и Катерина — уверился в том, что это его дочь.
Графиня перенесла муки с храбростью, удивительной для женщины, рожающей первый раз. К всеобщему облегчению, ребенок лежал правильно, и роды оказались нетрудными. Когда первенец вышел из утробы, повитуха обмыла его, спеленала и положила на грудь обессиленной матери, думая, что та захочет его покормить.
Катерина поглядела на младенца и спросила повитуху:
— Это ведь мальчик?
Та в ответ покачала головой.
— Девочка, мадонна, и прехорошенькая! Сер Джироламо будет очень рад.
Катерина отвернулась от дочки и равнодушно приказала:
— Отнесите ее в детскую.
Я первая взяла ребенка и прижала к груди. У девочки было свекольно-красное личико, сморщенное после шока, пережитого только что. Сказать, на кого она похожа, оказалось невозможно. Малышка родилась с удивительно густыми, золотистыми, как у матери, волосами, однако, к нашему с Катериной облегчению, они не закручивались тугими кудряшками, а всего лишь немного вились.
Дитя сначала немного похныкало, а затем успокоилось у меня на руках. Я сама, как настаивала Катерина, отнесла его кормилице и в следующие месяцы заходила в детскую по три раза на дню, чтобы понянчиться с младенцем. В отличие от матери, ребенок обладал спокойным, тихим нравом.
Меня поражало полное отсутствие у Катерины интереса к дочери, особенно когда я узнала, что Родриго Борджа, который не смог присутствовать при крещении, прислал девочке в подарок крошечные рубиновые сережки и чудесную серебряную погремушку.
Прошло два месяца. К первому мая я совершенно потеряла покой, чувствуя себя словно запертой в темнице. Я уже несколько недель не покидала дворец, проводила целые дни с Катериной и постоянно заглядывала к маленькой Бьянке, чтобы сообщить затем матери, как растет ее дитя, даже если госпожа и не желала этого знать. Она выслушивала мои доклады с рассеянным выражением лица и почти никак не реагировала на них.
Джироламо, напротив, оказался внимательным родителем. Каждый вечер перед ужином он приходил в детскую, чтобы поиграть с Бьянкой, которая его обожала. Я часто оказывалась тут же и наблюдала, как отец корчил забавные рожицы гукающей дочери. Граф представал передо мной в совершенно новом свете.
Первого мая после полудня, как следует потрудившись на благо обеих моих подопечных, я испросила разрешения прогуляться под ярким солнцем. Погода стояла восхитительная, я направилась в восточную часть сада и через несколько минут вышла на небольшую открытую площадку с фонтаном, где Катерина впервые испытала восторг любви с покойным ныне французом. Заметив там Луку, я застыла на месте.
Писец сидел на скамье, перегнувшись пополам, и тяжело дышал, обхватив себя руками, как будто силясь удержать внутри себя нечто грозное и опасное. Услышав мои шаги, он сейчас же поднял голову и поглядел на меня дикими от ужаса глазами.
— Лука, — ахнула я, приближаясь. — Что случилось? Что не так?
Он закрыл глаза, помотал головой и произнес едва слышно:
— Лучше уходи. Мне необходимо взять себя в руки. Не исключено, что граф сегодня еще вызовет меня. — Его рот и лоб исказились в гримасе физической боли, он нагнулся ниже, еще крепче обхватил себя руками.
Я подошла, встала рядом с ним, осторожно тронула его за плечо и тихо сказала:
— Не уйду. Я не могу бросить тебя в таком состоянии. Сначала я должна убедиться, что с тобой все в порядке.
— Не могу, — с отчаянием произнес он. — Я не могу…
Писец закрыл лицо руками. Его плечи несколько раз содрогнулись от глубоких прерывистых рыданий, он стонал, словно от боли.
Я опустилась рядом с ним на скамью и произнесла:
— Бедный Лука!.. Ты плачешь.
Он развернулся ко мне. В его глазах не было слез, однако лицо исказилось от горя.
Лука заговорил с лихорадочной поспешностью: