Ничего, я буду осторожнее. И выясню, кто это был.
Я сжала записку и сунула в карман. Надо писать ответ. Чем играют на лютне? Пальцами, медиатором, смычком — зависит от стиля и условий. Влажность, о которой говорила Венинна, влияет на струны, их натяжение. Вспомнила конспекты Пана: классические лютни любят сухой воздух, а барочные — более капризны. Фефель вчера советовал не паниковать на контрольной, а просто писать, что знаешь. Легко ему говорить! Но я старалась, царапая ручкой, пока время не вышло.
— Сдаём работы, — Венинна вернулась, а ворона улетела. — Завтра разберём ошибки. И не забудьте вторую главу.
Я собрала вещи, чувствуя, как записка жжёт карман. Пан поймал мой взгляд, и его брови чуть приподнялись — будто заметил, что я не в порядке. Я заставила себя улыбнуться, но сердце колотилось. Кто знает про татуировку? И что они хотят?
13. Зелёное платье и тени пифий
Я упряма с детства. Если кто-то суёт мне своё мнение, я могу спорить просто из принципа — не люблю, когда давят. Но признавать это? Ни за что. Назови меня упёртым ослом, и я до хрипоты буду доказывать, что я — сама гибкость. С возрастом, правда, поумнела. Теперь, когда кто-то в сотый раз орёт, что его идея гениальна, я вижу: это либо манипуляция, либо крик о помощи. И я сама решаю, как реагировать.
— Ладно, согласна, платье отличное, — вздохнула я, сдаваясь. Лиса обмякла и плюхнулась на стул в примерочной. В её серых глазах что-то блеснуло — слёзы? Или облегчение?
Как я очутилась в лавке с этой девчонкой, которая меня на дух не переносит, но таскает за собой выбирать платья — одежду, которую я вообще не ношу, — я и сама не пойму. Всё началось с контрольной. Как и ожидалось, половина смешариков её завалила, включая мою нынешнюю спутницу. Когда Венинна объявила оценки, Лиса взвизгнула, как раненая чайка, вцепилась в первого попавшегося одногруппника и потащила из зала. Этим одногруппником оказалась я.
Потом были слёзы на подоконнике — с воплями о конце света, изгнании из рая и ужасах, ждущих отчисленную студентку. Затем — сбивчивый рассказ, что она больше никого не полюбит, монолог о тщете бытия и, наконец, мокрые, крепкие объятия. Я стояла, как столб, не зная, куда деть руки.
— Мне надо напиться! — заявила Лиса. — Только так моя жизнь перестанет болеть!
— Но нам же нельзя покидать город! — возразила я, вспоминая магический щит.
— Всё нам можно, идём!
Оказалось, эта местная знает, как обойти защиту. Меня кольнула тревога: если щит так легко пробить, мы беззащитны перед любой напастью. Но думать об этом я решила позже. Лиса тащила меня по улочкам с такой уверенностью, будто родилась с картой в голове. Мы чудом не врезались в прохожих и не снесли пару заборов. Видать, это её магический дар — лавировать в истерике.
— Стой! — перед нами вырос Кэв, а за его спиной маячил Пан. Наябедничал, что мы сбежали, гнилушка.
— Меняотчислятядолжнанапиться! — выпалила Лиса, пытаясь обогнуть качка.
— Ну что ты за дура, — вздохнул Кэв, и, что удивительно, она не обиделась. — Кто тебе сказал, что после первого провала отчисляют?
— Меня даже после заваленного экзамена оставили, — хмыкнул Пан, и его зелёные глаза мельком встретились с моими. В них было что-то тёплое, почти ободряющее.
— А за самоволку точно могут, — добавил Кэв. — Так что давайте обратно.
— Ааа! — Лиса застыла, и на её лице промелькнула целая буря: от паники до отчаяния. — Кэв, милый, я уже вышла, зря, что ли? Не говори никому, а я быстренько куплю платье! У меня срыв, мне надо его лечить! Возьму Ену, она не даст мне натворить глупостей!
Я всё ещё переваривала мысль, что могу вылететь из-за её истерики, и не сразу сообразила, что меня записали в няньки.
— Я присмотрю за ними, — вдруг сказал Пан, и его голос прозвучал так, будто он сам удивился своим словам. То ли милосердие в него вселилось, то ли он вспомнил, как сам чуть не вылетел.
— Ладно, — кивнул Кэв. — Но если нахулиганят, с тебя спрошу. И возвращайтесь через ворота. Дыру я заделаю.