— Как? — вырвалось у меня.
— Фильтр, — пояснил встречающий, наклонившись, будто делился тайной гильдии. — Слышишь только то, что в двух метрах от тебя. Так что в приёмной подойди к учителям поближе. Очень близко.
Я растянула губы в широкой улыбке, показала ему большой палец и развернулась к дому с большой белой тройкой. Поближе к учителям. Ага, конечно. Больше они меня не поймают. Или это и есть подвох — если не подойду вплотную, ничего не услышу? Хитро.
— Стой! — донеслось от ворот, которые отсюда казались огромными. — А что у тебя в мешке?
Мой желудок сжался в комок. Свои инструменты на прослушивание приносить запрещено. Но как я могла оставить мамину лютню в какой-то таверне? Её бы спёрли за полминуты.
— Обед! — крикнула я, состроив самое честное лицо, на какое была способна. Кажется, поверили.
Дверь третьего дома была уже рядом. Ещё пара шагов, и я докажу всем, что я — лютнистка, обученная или нет. Я почти чувствовала струны под пальцами, музыку, готовую вырваться наружу.
Треньк. Одна струна в моём мешке звякнула. Потом вторая. Я замерла, сердце заколотилось. Оглянулась — Кэв, теперь с крошечной походной гитарой, сосредоточенно играл. Его магия разбудила мою лютню, предательницу.
Встречающий подскочил ко мне, вытряхнул мамину лютню и поймал её на лету, будто жонглёр на ярмарке. Я затаила дыхание — она чуть не коснулась земли.
— Запрещено, — сказал он сурово. — Пройдёшь прослушивание — верну.
— А если нет? — Мой голос дрогнул. Эта лютня — всё, что у меня осталось от мамы.
— Штраф в пользу гильдии, — он пожал плечами, но потом, заметив моё отчаяние, улыбнулся почти тепло. — Да пройдёшь ты. Такая лютня не выбирает кого попало.
— Угу, — буркнула я, шагая к двери. Выбирает. Как же. Никто меня не выбирал. Но я пройду. У меня нет другого выхода.
2. Стул, который молчит
Секретарь, записывавшая моё имя, смотрела на меня с такой жалостью, будто я уже провалила всё на свете. Ну и пусть. Главное, чтобы учителя так не пялились. Они-то должны понимать, что даже тощая девчонка с красными волосами может нести в себе силу. Не бицепсы, как у Кэва, конечно, но что-то посерьёзнее — упрямство, которое не сломать.
Под дверью топталась ещё одна абитуриентка. Высокая, с такими крепкими мышцами, что я сразу подумала: эта точно пойдёт в боевые лютнистки. Спорю на мамину лютню, она одной левой аккордом стену разнесёт. А я? У меня выбор невелик: либо городской лютнист, либо никто. Лекарем? Не-а, мимо. Я люблю животных, людей — так себе, но при виде крови или ран либо падаю в обморок, либо в депрессию. Выбирай, что душе угодно. Теневиком? Смешно. Хитрости во мне — как магии в тех дешёвых часах на стене. Смешанный лютнист? Вот это, похоже, мой удел — для тех, кто никуда больше не вписался.
Я поёрзала на пуфике. Он был маленький, жёсткий, будто для детского сада, и явно выбран с умыслом — чтобы мы, абитуриенты, нервничали ещё сильнее. Миссия выполнена: я сидела, как на иголках, и в голове уже рисовались сцены, где я рву на себе волосы или сворачиваюсь в клубок прямо на полу, чтобы застыть там навек. Но это всё внутри. Снаружи я — мраморная статуя, холодная и непрошибаемая. Натренировалась за годы.
Сколько себя помню, я была тощей и мелкой. И вечно голодной. «Вся еда в волосы уходит!» — смеялась сестра, Таена, глядя на мою огненную гриву. «Вон какие выросли, прямо пожар!» Я огрызалась: «Посмотри на себя!» — а потом ныла: «Таеночка, ну можно ещё сухарик? Или яблочко?» Окружающие умилялись. Кто-то по-доброму подкидывал мне яблоко, а кто-то хихикал так, что я чувствовала себя экспонатом в цирке уродцев. Ох, эта непохожесть. Я наелась её на всю жизнь. Красные волосы, кровь иггов — спасибо, дед, за наследство. Говорят, его шевелюра пахла дымом, как ветки дымного дерева в костре. Может, и моя когда-нибудь задыми́т. Но пока — только нервы дымятся.
О, мою будущую коллегу позвали! В дверях мелькнуло крупное лицо с рыжей бородой. Помощник, наверное, какой-нибудь. Девушка-силачка бросила на меня взгляд — то ли победный, то ли ошарашенный. Глаза круглые, губы сжаты, будто она вот-вот либо расхохотается, либо заорёт. Я попыталась улыбнуться в ответ. Вышло, наверное, криво, но дверь захлопнулась, оставив меня наедине с секретарём и её жалостливым взглядом.
За стеной — тишина. Беруши сломались? Или все учителя испарились? Может, это проверка? Или пытка? Часы на стене — обычные, дешёвые, на батарейках (видимо, магию пожалели) — тикали, отсчитывая время. Я то подтягивала коленки к груди, то считала в уме до ста, чтобы не сойти с ума.