— Думаешь? — я покрутила шейку лютни. Фефель на лекции говорил, что состав дерева может рассказать историю инструмента. Может, анализ раскроет больше, чем две буквы в мятном свете?
— Не смей приставать к Гернеру с этим! — нахмурилась Таена. — Разозлится и выгонит. У тебя только всё налаживается. Я засиделась, нам ехать далеко. Приеду через два месяца — надеюсь, твой сарай станет уютнее. Проводи до выхода. У вас тут всё заперто, сплошные секреты от простых людей.
Она оставила стеклышко мне. Я и не ждала иного — оно не вписывалось в её жизнь с мужем, Кином, Китом и ярким ковром во всю комнату. Вернувшись, я нашла на столе письмо деда. Пожелтевший конверт смотрел на меня, как старый волк, знающий больше, чем говорит.
Пан в коридоре мелькнул, но не остановился. Его отстранённость после дня визитов царапала. Хотела окликнуть, но передумала. Что я скажу? «Эй, почему ты краснел в лавке, а теперь избегаешь?» Глупо. Но его отсутствие на кухне и этот взгляд тогда, тёплый, как степной ветер, не давали покоя.
16. Клятва деда и кровь на струнах
Письмо деда лежало на столе, пожелтевшее, как старый лист в степи. Я смотрела на него, будто оно могло заговорить. Но оно молчало, как и всё, что касалось мамы.
«Ена, ты, должно быть, выросла, раз полезла разбирать мои ножи. Или это ты, Таена, решила приспособить их для хозяйства? В любом случае, девочки, это ваше наследие, вместе вам с ним и разбираться. Я хранил этот секрет по просьбе вашей матери. Она просила говорить, что лютня её. Более того, она взяла с меня Большую клятву — я не мог нарушить её, не рискуя умереть раньше срока. Даже сейчас, собираясь писать, я боюсь силы своего слова. Возможно, я умру, как закончу. Но это не важно. Я дожил до возраста, когда смерть — не страх, а гостья. Это письмо для неё столько же, сколько для вас.
Я не был хорошим человеком. Не был великим или значимым. Но я знаю, что сделал кое-что стоящее: воспитал вашу мать и вас. Кто ещё знает столько трав? Кто так ладит с животными? Чьи рыжие волосы честно говорят о цвете вашей крови? Вы — моё достояние. Поэтому я хранил тайну, хотя в ней нет ничего особенного, кроме обещания моей дочери, моему смыслу жизни.
Простите старику лишние слова. Это ты, Ена, заставила меня читать книги, а ты, Таена, научила аккуратно писать, не капая чернилами на штаны.
К сути. Когда ваша мать, обнимая вас, вывалилась из теней мне под ноги, она умирала. Лепетала об ужасе и мраке, покрывающем землю. На груди её был ровный порез, будто от смертельной музыки лютниста. Между тобой, Ена, и Навой была зажата эта лютня. Тогда она взяла с меня клятву: ухаживать за инструментом, как за вами, и молчать о его происхождении. Мне и рассказать нечего, кроме этого. После её смерти я очистил лютню от крови. С тех пор она стояла в нашем доме — вы знаете. Я чистил и смазывал её, искал её ценность. Единственное, что нашёл — инициалы хозяина, спрятанные внутри. Как — не спрашивайте. Подскажу: нужно стеклышко, что в письме.
На всякий случай я закончу здесь. Если ничего не случится, напишу вторую часть. Может, расскажу больше. Пусть ветер дует вам в спину.»
Без подписи. Без даты. И, конечно, без второй части.
Я сжала письмо в кулаке и швырнула на пол. Через секунду подняла, расправила и засунула между тетрадей. Перечитаю позже. А пока внутри всё кипело. Дед знал, что лютня не мамина, но молчал. Почему? Из-за клятвы? Или боялся, что правда раздавит нас? И что за «С.Г.»? Сибор Гернер? Глупо, но мысль не отпускала. Фефель на лекции говорил, что магия лютниста оставляет след в дереве. Если это Гернер, я найду доказательства.
Я вышла на кухню, надеясь отвлечься. Там сидели Анлаф и Даг, споря о том, чья очередь мыть посуду. Лиса листала книгу, но её взгляд был пустым — явно не читала. Пан вошёл следом за мной, но сел в дальний угол, уткнувшись в конспекты. Опять избегает. Его отстранённость после дня визитов царапала, как степной ветер, полный колючек.
— Ена, ты чего как тень? — Анлаф заметил моё лицо. — Сестра опять поучала?
— Не сестра, — буркнула я, плюхнувшись на стул. — Дед.
— Дед? — Даг поднял брови, его усы дрогнули. — Он же не приезжал.
— Письмо оставил, — я вздохнула, не вдаваясь в детали. Лиса покосилась на меня, но промолчала. Её «знакомство» вместо вражды всё ещё сбивало с толку.
— Плохие новости? — Пан вдруг поднял глаза. Его голос был тихим, но в нём мелькнула забота. Я поймала его взгляд, и сердце ёкнуло. Почему он то избегает, то смотрит так, будто видит меня насквозь?
— Не знаю пока, — ответила я, стараясь не покраснеть. — Разберусь.