— Да ладно… — начала я, но язык еле ворочался. Сил спорить не было.
— Договорились, — проворковала Мори и выскочила за дверь быстрее, чем я успела возразить. Это что, клиники специально учатся так удирать?
Но не прошло и минуты, как в комнату заглянул парень. Лицо знакомое, но имя — как в тумане. Я привычно скользнула взглядом по его колкам — ого, выпускник! Он улыбнулся, и лицо засияло веснушками. Серьезно, почему он их не уберет? На последнем курсе он уже должен уметь такие фокусы. Наверное, хочет казаться «своим парнем» — с таким можно на турнир лютнистов сходить или эля в таверне выпить, поглазеть на красоток. Но меня не проведешь. Я знаю эти клиникские штучки — сейчас начнет душить добротой.
— Мори сказала, тебе нужен присмотр. И, может, еще поспать, — сказал он, сверкая улыбкой, как отполированная дека.
— Я и так три месяца валялась, — надулась я.
— Валяться и спать — разные вещи, — его улыбка стала еще ярче, почти ослепительной. — Я Син, клиник, выпускаюсь в этом году. Не волнуйся, я позабочусь, чтобы ты была на ногах к экзамену. Сам Гернер меня попросил. А теперь позволь, я тебе сыграю.
Вот оно. Хочет выслужиться перед директором. Син вытащил из-под стула лютню — как они все это проделывают? — и начал быстро, мелкими движениями, извлекать ноты. Мелодия была незнакомая, мягкая, как теплый лак. Клиники неохотно делятся своими заклинаниями — говорят, в плохих руках они калечат, а не лечат. Я и не пробовала. Но теперь точно выклянчу у Мори пару штук, когда оклемаюсь.
А пока — спать. Глаза сами закрылись под его музыку, и я снова провалилась в тот же сон. Только теперь Вихрь не кричал, а смотрел на меня так, будто знал, что я не просто Ена. И это пугало больше всего.
27. Следы, желе и тайны безобразий
Похоже, я впервые в жизни как следует выспалась. Надо бы почаще устраивать себе такие каникулы — три месяца в обнимку с подушкой, и готово, ты новый человек! Шучу, конечно. Но жизнь и правда изменилась. Все, что было до моего погружения в грезы, теперь казалось каким-то далеким, почти смешным. Парни выбирают не меня? Их проблемы, дуракам не везет. Лютня облюбовала мои руки? Молодец, знает толк в пальцах! Будущее вдруг заискрилось смыслом, но вот беда — он ускользал, как мелодия, которую не можешь наиграть.
В доме клиников я застряла еще на десять дней. Все, от Сина с его сияющими веснушками до самого Гернера, твердили, что мне надо «восполнить силы», иначе экзамен меня добьет. Пугали, как ребенка, но я не боялась. Наоборот, ждала этой проверки, как будто она раскроет, кто я такая. Глупо, да? Но внутри горело: докажи, что ты не просто Ена с татуировкой и поломанной судьбой.
Однажды ночью я заметила на полу след ботинка. Большой, явно мужской, как будто кто-то топтался у моей кровати, пока я спала. Никто его не видел, кроме меня. Я, едва сползла с кровати, ползала на четвереньках, вытирая его тряпкой, как заправский шпион. Не хватало еще, чтобы деканы начали допрашивать меня об этом. И так каждый день приходили «проведать» — с гостинцами, улыбками и кучей завуалированных вопросов. Мол, что ты чувствовала, когда играла? Не снилось ли что странное? Я отмахивалась, как от назойливых мух, но внутри все сжималось. Что они знают?
Деканы наведывались по очереди, будто по графику. А однажды явились сестры Бэла — Венинна и ее тень, под ручку, как на парад. Я чуть с кровати не рухнула. Венинна, глядя на меня, как на жертву ивовых слез, объявила, что экзамен для меня уже запланирован. Через неделю нас всех выпустят в лес. Я не сдержала восторженного писка — все, что осталось от вопля, рвавшегося из груди. Так сильно я радовалась, наверное, только в детстве, когда Таена приносила мне медовые леденцы.
Но больше всего я ждала визитов Вихря. Он приходил почти каждый день, таща конспекты и книги, будто я могла за неделю нагнать три месяца. Мы сидели, болтали, молчали — и это молчание было уютным, как старый чехол для лютни.
— Почему у тебя такое короткое имя? — спросила я однажды, когда тишина затянулась, а Вихрь уткнулся в свои лекции. — У тамперов же любят финтифлюшки, имена длинные, как баллады.
Он хмыкнул, не отрываясь от тетради. — Бабушка с дедом не могли договориться. Городской лютнист, который записывал меня в книгу тамперов, устал ждать их споров. Бабушка говорит, у него была медвежья болезнь, вот он и назвал меня, как пещерного человека. Дед, к слову, уверен, что из-за имени я в прошлом году вылетел.
— Ну да, три буквы — идеальная отмазка, — хихикнула я, но тут же посерьезнела. — Ты так и не рассказал, почему провалился.