Смех и разговоры в классе еще были слышны, когда через несколько мучительно долгих минут позора, в течение которых Соня безуспешно пыталась успокоиться, к ней кто-то вышел.
— Вы сдались, Софья Николаевна? — услышала она прозвучавший за спиной голос Миши Воронина — вихрастого художника с первого урока.
— А ты написал контрольную? — хрипло спросила она, не поворачиваясь к нему.
— Нет, вы же знаете, что я… это… донов. Ай донов. Инглиш ваш.
— Возвращайся в класс и пиши! — повысила голос Соня, морщась от надрыва в собственном голосе.
— А зачем?
Соня промолчала. Что бы она ни сказала, все без толку.
— Вы, Софья Николаевна, хорошая, по вам видно, — вздохнув, сказал Воронин. — И учительница вы, может, тоже хорошая, только нам уже это не надо. И не получится у вас. Два года осталось до выпуска — поздно нас учить. Старайтесь с мелкими, а тут не переживайте так — не стоит оно того.
— А тебе и подавно не надо меня учить. Иди в класс.
— Да я не учу, чего вы сразу… жалко мне вас стало. Я против вас ничего не имею. И Дороха, кстати, осуждаю.
Глаза снова защипало. Жалко ему стало — вот же ободрил!
— Вы тоже в класс вернитесь, — сказал Воронин. — Он извинится… Хотите?
— Иди в класс, — в третий раз повторила Соня.
Она честно попыталась вложить в голос побольше гнева и холода, но вместо этого получилось истерично и отчаянно.
Воронин хмыкнул и затопал обратно.
Соня в кабинет так и не вернулась. Простояла у окна до звонка и не обернулась даже тогда, когда за спиной зашептались и позвали на “эй”.
Последний урок прошел совсем неловко и нескладно, хотя шестые классы Соне нравились: они отзывались и тянулись навстречу с большей охотой, чем остальные. Она подгоняла детей, чтобы они произносили скороговорки так быстро, как получится, но при этом сама дважды запнулась. Спросила слова, которые еще не проходили. А маленькую самостоятельную, которую провела в начале, проверить так не успела, постоянно отвлекаясь на шебутного Женю Косулина и делая ему замечания.
Отличница Лена Щеглова с волнением замельтешила после звонка перед столом.
— Я нормально написала? Посмотрите мою, пожалуйста.
Соня виновато вздохнула и не смогла придумать отговорку, поэтому стала перебирать листочки и искать работу ученицы. Завидев это, подтянулись и другие ребята с настойчивым выкриками “и мою, и мою!” Соня оглядела толпу и беспомощно улыбнулась. В итоге пришлось проверить почти все и выдать результаты в руки всем жаждущим их узнать.
Два часа после всех уроков она без толку просидела в кабинете музыки на втором этаже за разговором с пожилой учительницей Галиной Федоровной, одновременно пытаясь оживить хотя бы один из двух старых проигрывателей. Один работал с помехами, а другой воспроизводил звук кусками. Вполуха слушая про то, как младшая дочурка Галины Федоровны поступила в аспирантуру, Соня перебирала пластинки и передвигала проигрыватель по столу, потому что ей казалось, что в определенных положениях он начинает работать лучше. Но выводы были неутешительными — в работу ни один из них не годился.
К четырем часам ее позвали помочь с продленкой, потому что одной из учительниц срочно потребовалось уйти. Дети началки были на удивление спокойными и развлекали себя сами настольными играми, правда один мальчик, обыграв всех в шахматы, застенчиво попросил Соню составить ему компанию. И она тоже потерпела поражение.
Когда детей разобрали родители, Соня очень долго копошилась прежде, чем уйти. Все тело наполнила невероятная усталость, будто она весь день таскала кирпичи, а не с детьми общалась. Руки лениво собирали листочки и тетрадки, а ноги медленно несли ее к выходу. На первом этаже участливый охранник с седой бородой угостил ее и учительницу истории Тамару Алексеевну, которая также собиралась домой, киселем и булочками с изюмом из столовой, и голодная Соня снова чуть-чуть задержалась.
По правде говоря, домой она спешить и не хотела. Ей нравилось сидеть в пустой школе рядом с приятными людьми, рассуждающими о филармонии, вдали от домашних дел, за которые ее непременно отругает баба Валя, и тетрадок с беспорядочными неровными английскими буквами. Особенно ей понравилось то, что, заслушавшись голосами охранника и исторички, она сладко задремала на неудобном стуле возле окна.
— Вы как-то слишком быстро подустали, Софья Николаевна, — заметила Тамара Алексеевна. — Год только начался.
— И не говорите.
— Не надо брать на себя так много и так сразу, — посоветовал охранник.