— У меня нет времени убираться.
Она с недоумением посмотрела на старика. Это у него-то времени не было? У бессмертного вампира?
— Для тебя я расстарался и помыл чашку, — сказал Тимур Андреевич. — В следующий раз будешь мыть сама.
— Следующего раза не будет. Я больше не приду.
Он согласно мотнул головой, решив не спорить.
Себе он чай не налил, поэтому, расслабленно развалившись на табуретке и уперевшись спиной в подоконник, правой рукой подносил ко рту графин с водой, а левую держал в кармане старой спортивной кофты. Соня с тревогой уставилась на спрятанную руку — ту самую, из которой он поил ее кровью — и задалась вопросом, который не смогла пока озвучить: зажила ли она? Или теперь он лишился такой силы?
Фарфоровая чашка — явно из какого-то старенького симпатичного сервиза — с липким звуком оторвалась от клеенки, и Соня начала придирчиво ее рассматривать. По верхнему краю шла тонкая трещина, а кроме этого, никаких других особенностей она не обнаружила. Чай был очень крепкий, почти черный, поэтому дна видно не было. Соня немного покачала чашку из стороны в сторону, пытаясь оценить чистоту изнутри хотя бы по краям.
— Да пей уже! — сказал Тимур Андреевич. — С мылом помыл!
— А там точно чай? — уточнила Соня.
— Чем хотел потравить, тем уже потравил.
Она вмиг помрачнела. Действительно. Бояться-то уже нечего было.
Осторожно присев на краешек табуретки, она сделала глоток безобразно сладкого чая и едва не выплюнула его обратно в чашку.
— Пей-пей, — начал подгонять ее Тимур Андреевич. — Тебе сахар нужен!
— Вы туда весь, что был, положили?
— Что на донышке оставалось — все вывалил.
Благо чашка была небольшой — Соня прикончила чай в несколько больших глотков.
— Вкусно?
— Мерзость.
Тимур Андреевич спрятал улыбку за краешком графина, к которому снова приложился.
— Ну и зачем пришла? — спросил он. — Надеюсь, чтобы убить меня?
Соня неприязненно поджала губы.
— Нет. Мимо проходила.
На языке теперь осел ужасный сладко-горький привкус, от которого не получалось избавиться. Фу.
— И чего? Прям ни одного вопроса не появилось? Нормально в школе-то работается?
— Замечательно.
— Никого еще не покусала?
— И не планирую.
Соня сжала края пустой чашки, и та издала жалобный треск. Трещинка поползла дальше, к середине, а от ободка отвалился маленький кусок. Она испуганно поставила чашку на стол, и ее виноватый взгляд лихорадочно заметался по кухне.
Тимур Андреевич почему-то не разозлился и всего лишь усмехнулся, отставляя графин в сторону.
— Голодать будешь?
— Не буду. У нас в столовой делают очень вкусные пирожки.
— Правда? — оживился он. — Принеси мне в следующий раз.
— Не будет никакого следующего раза! — вспылила Соня и встала так резко, что табуретка пошатнулась и с грохотом упала на пол, а одна из ножек покосилась вовнутрь.
— Ну давай, сломай мне тут все, — беззлобно проворчал Тимур Андреевич.
— Я не нарочно!
— Осторожнее будь. В твоих руках очень много силы.
— Неправда, — возразила Соня.
В студенческие годы она много плавала и регулярно ходила зимой на каток, но после окончания института и тем более с началом работы стало совсем не до оздоравливающего спортивного досуга, поэтому она даже сильным плечевым поясом теперь не могла похвастаться.
Тимур Андреевич фыркнул.
— Правда. Захочешь — и человека пополам сложишь. Можешь попробовать, кстати, на мне. Возражать не буду.
Опять он за свое…
Соня подняла табуретку и попятилась назад.
— Я пошла.
— Уже? Может, еще чашечку чая? — предложил Тимур Андреевич. — Полегче станет.
Она замерла в коридоре напротив газеты 1897 года, которая торчала из-под зеркала. Но ее заинтересовали вовсе не объявления о каких-то продажах книжном магазине.
Полегче станет? От чая?
Она вернулась обратно в кухню, чтобы полоснуть Тимура Андреевича яростным взглядом.
— Руку покажите, — процедила она сквозь зубы. — Немедленно!
Он невозмутимо вытащил левую из кармана и вытянул ее вперед. Не успев удивиться, Соня вдруг вспомнила, что он теперь должен делать все, что она ему прикажет. Какая кошмарная власть!
На его ладони блестела кровь от свежей раны, прямо поверх едва зажившей позавчерашней.
Теперь Соня могла отчетливо уловить знакомый привкус в налипшей во рту сладости. И как только сразу не поняла!
Ее замутило, и она прижала ладонь ко рту, но порыва снова бежать к унитазу и избавляться от содержимого желудка не возникло. И только от этого осознания стало еще более гадко, чем от того, что она опять пила его кровь.