Внутри нее чудовище. Этому чудовищу не нравится ее обычная жизнь, и оно заставляет ее испытывать то, что было ей совершенно несвойственно. Недовольство — не собой — другими. Эгоизм. Вспыльчивость. И жгучую злобу.
Соня теперь нисколько не сомневалась в том, что не один лишь голод заставлял вампиров использовать свои зубы по назначению.
Шея у Степы была надежно спрятана за воротником его куртки, но Соне бы он доверился. А она обязательно снова спросила бы его, будет ли он курить при ней дальше. Он бы ответил, что да, потому что ей отойти проще, чем ему бросить курить. А Соня в ответ на это прокусила бы ему сонную артерию.
Закрыв лицо ладонями, она судорожно выдохнула.
Может, и к лучшему, что они повздорили. Не бывать их свадьбе в ближайшем будущем.
А дальше Соня заглядывать страшилась даже больше, чем саму себя.
Глава четырнадцатая, в которой где нет страха — там есть слабость
Соня не очень стойко, но старательно выдерживала волчьи взгляды уставившихся на нее учеников и окончательно признавала одну простую истину: с этим классом по-хорошему — как надо — у нее ничего не выйдет.
— Вы обещали, что те, кто сдадут листки, получат тройки.
Коля Тихорецкий размахивал листком так активно, что будь он потяжелее, может быть, полетел бы прямо в Соню — почти случайно, но как бы и нарочно.
— Да, — подтвердила она.
— У меня два!
Арсений Пономарев с неприязнью смял свою работу и выдавил:
— И у меня.
— Да у всех, кто писал, два!
Даша Корчагина с видимым превосходством откинулась на стуле и оглянулась на парней.
— Ну, допустим, не у всех. У меня три.
Соня не видела тут повода для гордости. Хотя, конечно же, по сравнению с остальной частью класса, Корчагина отличилась: она умудрилась случайно написать одно предложение правильно, а в честь такого и тройки было не жалко.
— Я говорила, что вы не получите двойки, если сдадите листки хоть с чем-нибудь, — напомнила Соня.
Миша Воронин ткнул пальцем в свой и завопил:
— У меня тут имя, фамилия и класс! Че вам еще надо было?
Соня сложила перед лицом руки, чтобы унять волнение.
Все нормально. Не разорвут же ее школьники на куски.
Это она и сама могла с ними сделать. Это у нее здесь была безграничная власть.
Соня стиснула пальцы так, что костяшки от напряжения побелели.
— Аня Терентьева нарисовала красивые узоры и написала несколько слов на английском, — ровным голосом пояснила она.
Светловолосая девушка подняла голову, услышав свое имя.
— Но у меня все равно два.
— И пять за рисунки. А вместе получится тройка в журнал.
Часть класса возмущенно загудела. Рисунки нарисовали всего семь человек, а большинство не посчитало, что сдавать пустой лист — это неуважительно. Впрочем, не с этими учениками говорить про уважение…
— Софья Николаевна, так дела не делаются! — воскликнул Воронин.
— Конечно, не делаются. Вы решили, что сюда можно приходить и вести себя так, будто от вас совсем ничего не требуется.
— Именно так мы и решили, — ответил Дима Корешков, недобро глядя на нее из-под низко нависших бровей.
— Ну и продолжайте в том же духе, — заявила Соня. — Можете не приходить на мои уроки вообще, только сообщите мне об этом заранее — я выставлю четвертные и годовые сразу. Мне совершенно не интересно иметь дело со сбежавшими из зоопарка детьми, не знающими ни уважения, ни правил поведения в обществе. С вашим воспитанием не справились ни родители, ни другие опекуны, ни опытные учителя, а я тем более ничего не добьюсь. Поэтому просто уходите, если не желаете работать сообща. Я не хочу и не буду стараться ради тех, кто не готов идти мне навстречу.
Стоило только начать — и остановить этот словесный поток стало невозможно.
Это наверняка не она говорила, Соня была в этом уверена. Это говорило чудовище внутри, которое, в отличие от нее, страха не знало. Да и разумности и справедливости, по всей видимости, тоже.
Девятиклассники выглядели настороженно-растерянными.
— Учителям не положено так говорить, — заметила Катя Скворцова.
— Ученикам не положено издеваться над учителем.
— Да мы же любя, — растерянно сказала Кристина Мамаева.
— Софья Николаевна, вы бы язык-то за зубами придержали, — предупредительно цокнул языком Корешков. — Не то работы лишитесь.
От угрозы у Сони засосало под ложечкой.
Она теперь знала, кто у Корешкова отец. Если он прислушается к сыну, то о работе в этой школе придется забыть. Вероятно, на преподавании вообще можно будет поставить крест. Ее выгонят из комсомола. Ее никогда не выпустят из страны. Она никогда не увидит Биг Бен.