В последний раз она по-настоящему рисовала только в институте, где, как и в школе, была ответственной за все стенгазеты. Тогда было здорово.
Соня с любопытством высунулась из-за мольберта, решив все-таки подглядеть, что же Тимур Андреевич там у себя изображает, и тут же получила кисточкой по носу. Он мазнул светло-коричневым по его кончику, и Соня едва успела отстраниться прежде, чем мазок двинулся к щеке.
— Научись терпению, — сказал он. — Тебе пригодится.
— Зачем терпеть, если можно просто заглянуть. Это просто рисунок. Чего вы жадничаете?
Тимур Андреевич покачал головой и вернул кисть на холст.
Запах масляной краски щекотал нос, поэтому Соня принялась поспешно оттирать ее пальцем.
— Вы долго учились рисовать? — поинтересовалась она, когда песни на пластинке закончились.
— А ты долго учила английский? — спросил Тимур Андреевич, не отвлекаясь.
— А это что, одно и то же?
— Да. Творчество и есть обучение.
— Чему?
— Иногда я начинаю сомневаться в советском образовании. Или в твоем в частности.
Соня обиженно скривила лицо.
— Меня учили английскому и преподаванию. Я мало чего понимаю в искусстве.
— Любое искусство — это обучение, Софья. Нет способа более увлекательного познать мир.
Соня хмыкнула, ничуть не убежденная.
Она любила музеи в детстве, и ей нравилось разглядывать картины художников, но переоценивать их настолько сильно, как это делали настоящие ценители искусства, не могла.
— Физика, например, объяснит мне, как работает свет. Английский даст понять, что говорит и как мыслит представитель другой культуры…
Тимур Андреевич бросил на нее раздраженный взгляд.
— Физика объяснит, но не запечатлит красоту солнечного луча, пробивающегося сквозь граненый стакан. А английский не передаст того мимолетного восхищения, которое ты ощущаешь в короткий миг созерцания.
— Я скажу “it is beautiful”.
— Ит из бьютифул, — передразнил ее Тимур Андреевич. — На языке искусства мы мыслим куда разнообразнее и в словах не нуждаемся.
— Вы так говорите, потому что вы творец.
— Я просто заскучавший старик, у которого по несчастливому стечению обстоятельств оказалось слишком много времени.
Соня с сомнением скосила глаза на копию “Девятого вала”, которая скромно выглядывала из стопки небрежно сложенных у стены холстов. Всем бы так скучать…
Мысль зрела еще с прошлой недели. Ей хотелось попросить что-нибудь ей подарить, потому что Тимур Андреевич свои старые работы и перерисовки просто складывал в кучу, но пока не решалась. Он мог отказать просто из вредности, а краснеть в очередной раз за свою наивность и несдержанность Соне не хотелось. Картина выглядела потрясающе, но не рисковать же ради нее…
— Все требует времени и усилий, — подытожил Тимур Андреевич.
— И таланта.
— Не нужен тебе талант, когда у тебя впереди сотни лет.
— Думаете, если я начну рисовать, то научусь?.. Лет через пятьдесят?
— Научишься и рисованию, и музыке, и писательскому мастерству.
— Вы и книги писали?
— Писал.
Соня огляделась, задерживаясь взглядом на книжных полках. Неужто там есть рукописи или даже печатные книги Тимура Андреевича?..
— И музыку играл.
— А на чем играете? Ни рояля у вас тут нет, ни скрипки, ни еще чего-либо.
— На всем играю. Все инструменты пропил четырнадцать лет назад в Италии. Ни о чем не жалею. Вина у них отменные.
Соня вымученно улыбнулась.
— В самые пьяные и веселые дни даже кровь не была такой вкусной, как бокал красного Бароло, — с усмешкой добавил Тимур Андреевич.
Соня резко перестала улыбаться и заметно помрачнела. Возможно, даже позеленела. Тимур Андреевич это заметил сразу и засмеялся.
Он сменил пластинку, и Магомаев запел “Атомный век” на всю квартиру.
— Можете дать пару уроков рисования тогда? — предложила Соня через несколько минут бесцельного рисования.
По подвижному лицу Тимура Андреевича она поняла, что он не в восторге от ее предложения. Он взмахнул кистью, словно отгонял муху.
— Рисуй дерево.
— То есть вы не будете мне ничего показывать? — уточнила Соня
— Я дал тебе краски и холст. Чего ты еще от меня хочешь?
— Несколько уроков бы хотелось. Это же вы меня убедили попробовать!
— Ничего подобного. Когда это ты такое услыхала?
Соня поникла.
И правда. Не убеждал. Сама услышала то, что захотелось услышать.
— Но…