Кровь действительно согревала.
Соня скривилась от отталкивающего и притягательного одновременно запаха и с трудом заставила себя проглотить тот небольшой глоток, который сделала, вонзив зубы в тонкую, как пергамент, кожу.
Опустившись перед креслом бабы Вали на колени, Соня стиснула в своей руке морщинистую сухую ладонь, зачарованно наблюдая за тем, как останавливается кровь и ранки покрываются корочкой, и тихо произнесла:
— Вы не позвоните деду.
— Не позвоню, — ответила баба Валя.
Поняла ли она, что только что произошло?
Соня вскинула голову и наткнулась на разочарование в чужом взгляде.
Нет, она не поняла. Глаза бабы Вали были пустыми и стеклянными, бликующими в свете настольной лампы, и Соня силилась отыскать в них хоть что-нибудь, но видела только отражение собственного разочарования в самой себе.
А Тимур Андреевич был бы разочарован?
Как было бы здорово, если бы это он надоумил ее привязать бабу Валю к себе укусом…
— Кому вы звонили? И когда?
— Степе. В обед, когда я позвонила в школу и узнала, что ты не пришла на уроки. Он уверял, что привез тебя прямо к подъезду. Он ответил, что приедет сразу, как только отпросится с работы, и просил никого не беспокоить пока.
Значит, мама с дедом еще не в курсе. А Степа должен быть где-то в пути.
— Когда он приедет, сообщите ему…
Соня запнулась, не договорив, замерла на секунду, а затем закрыла рот.
— Что сообщить? — спросила баба Валя.
— Ничего. Я сама разберусь.
От ужаса снова скрутило живот, но Соня проигнорировала это ощущение, села в соседнее кресло и принялась ждать.
В освещенной только настольной лампой гостиной ей чудилось, что тени, как живые, осторожно ползут к ней по ковру и цепляются за ноги. Она пыталась подавить в себе порыв согнать их, но ноги ее не слушались и дергались то ли от нервов, то ли и впрямь в попытках стряхнуть наползавшую тьму. Она настойчиво пробиралась к ней со столика справа, из складок накидки на кресле, из угла и со стены. И даже баба Валя, непривычно тихая, сидевшая рядом, бросала на нее холодную тень.
Степа приехал через полчаса.
Он выглядел таким испуганным, каким Соня никогда в жизни его не видела. Он стиснул ее в объятиях, крепко прижал ее голову к груди, где бешено колотилось его сердце, и забормотал что-то совершенно неразборчивое.
— …Никогда больше так не делай, слышишь?..
Соня почувствовала, что готова вот-вот разреветься, но, до боли сомкнув веки, не выдавила ни слезинки.
Плохо. Это очень плохо.
— Не сделаю, — сказала она и отстранилась, делая несколько шагов назад.
Стук чужого сердца все еще отдавался у нее висках.
Степа потянулся за ней, но она покачала головой, глубоко вдохнула и выдохнула, расправила плечи и приготовилась приблизиться снова.
— Соня? — растерянно проговорил Степа.
Наверное, он почувствовал неладное.
Соня все еще не знала, как выглядит, когда теряет человеческие черты. Она могла почувствовать во рту зубы — и только. Но она помнила Тимура Андреевича и его налившиеся болезненным красным глаза, помнила, как его темный силуэт выпрямился и опасно замер. Это была готовность к нападению.
Соня, кажется, тоже готова была напасть. Она почти не заметила, в какой момент мышцы ее ног напряглись, верхняя часть тела плавно качнулась чуть вперед, а руки неестественно приподнялись.
У нее тоже краснеют глаза? Она моргнула, сгоняя сухость, но неприятное саднящее ощущение никуда не делось.
Это от резкости, вдруг поняла она. Свет в коридоре был слишком ярким!
Окружение стало четче, потому и глаза заболели с непривычки. До чего странно и жутко… Она почти не помнила подробности того, как нападала на Кристину вчера, а прячась весь день в углах квартиры Тимура Андреевича, в ее прохладной тени, она этого не замечала, а теперь на свету этот недостаток наконец проявился. Глаза вампиров были предназначены для охоты ночью… Но это, конечно же, не помешало бы ей броситься вперед и схватить человека быстрее, чем он это осознает, при искусственном освещении и, как она подозревала, при солнечном свете скорее всего тоже.
Просто очередное неприятное и очень раздражающее открытие.
Соню затрясло от негодования, и она провела языком по заострившимся клыкам.
— Что… — Степа захлебнулся воздухом, когда она внезапно оказалась совсем близко.
Она снова нацелилась на запястье, хотя мелькнувшая в распахнутом вороте куртки кожа на шее показалась куда более аппетитной.
Это мысль не могла принадлежать ей…
— Прости меня, пожалуйста, — жалобно пролепетала она и распорола клыками кожу на руке Степы.