— Как думаешь, — протянула она, — знаменитому на весь мир ученому пригодился бы английский?
— Знаменитому ученому — да, а мне — нет, — вяло ответил Миша.
Однако вместе с открыткой Соня получила на английское рождество одно коряво написанное упражнение из трех, которые задавала на дом. Полностью сделанное неправильно. Однако это воодушевило ее так сильно, что она полвечера потратила на то, чтобы все исправить и объяснить в записях ниже, что не так, добавив несколько нарисованных от руки картинок для наглядности. А еще поставила четыре — вместо обычной тройки — за старание. На следующем уроке Миша недоверчиво вглядывался в исписанную и изрисованную красной ручкой страницу, и Соня, затаив дыхание, следила за его реакцией и надеялась, что это его не спугнет. Судя по тому, что он начал иногда делать ее задания — не всегда до конца и зачастую неправильно — вроде не спугнуло. Получив слабый, но все-таки отклик, к проверке его тетрадки Соня стала подходить со всей ответственностью и мысленно записала Мишу Воронина в любимчики.
В январе Соня решила, что топтаться на морозе уже не нужно, и всю компанию пригласила домой — баба Валя, поворчав, дала на это добро. Кристина напоила Соню кровью, а она в свою очередь напоила всех чаем и угостила испеченным тортом.
Тимур Андреевич, узнавая об этом, неодобрительно хмурился, но молчал.
Соня заметила, что поток его дурацких и иногда обидных комментариев понемногу начинал иссякать, а истории из своей жизни он рассказывал уже совсем редко, предпочитая рисовать под песни Магомаева.
В последний раз Соня выяснила, что за двести сорок восемь лет он был женат трижды.
— Вы упоминали любовь как важную часть жизни, — спросила тогда Соня, стоя перед пустым холстом и не зная, что изобразить. — Вы любили?
Она пожалела о том, что спросила, потому что, увидев посеревшее лицо и застарелую боль в чужих глазах, не смогла и слова вымолвить. И наконец поняла, почему этот человек, проживший много-много лет, так долго и упорно искал смерти.
Тимур Андреевич похоронил не только своих жен, но и детей с внуками. От правнуков после второй жены он уходил и за дальнейшим ростом своего генеалогического древа не следил. Он знал, что у него большая семья. И что все они умрут раньше него.
Соня не знала, что сказать.
Ее тоже это ждало, но будущее казалось таким расплывчатым и далеким даже для смертных деда и мамы. И даже для старой бабы Вали!
— Ты сейчас слишком молодая, чтобы вообразить себе, насколько много лет у тебя впереди, — объяснил Тимур Андреевич. — Ты не поймешь.
— Но я понимаю.
— Нет.
С того разговора Соня начала замечать, что что-то происходит, и чувствовать беспомощность.
Ей потребовалось поразительно много времени для того, чтобы догадаться, в чем дело. Она смотрела на Тимура Андреевича в мучительном ожидании объяснения, но он прятался за мольбертом, не желал ничего долго обсуждать, закрывался и уходил в свои мысли.
Он отдалялся от нее. Отдалялся, даже находясь с ней рядом в одной комнате.
Она же ему не надоела? Ему же не было все равно?
Конечно, он всегда был вредным стариком. Она видела все его строгие выражения лица, лишь изредка заслуживала его похвалу, чаще получая в свой адрес кучу бранных слов. Она выслушивала все его порицания и обижалась на неприглядную правду, но добродушно сощуренные глаза и легкую улыбку в свою сторону не упускала никогда. Он привязался к Соне так же, как учитель привязывается к своим ученикам. Уж она-то о таком знала не понаслышке.
Она набралась смелости спросить напрямую только в конце февраля, но не потому, что умирала от любопытства и желала поскорее узнать причину его поведения. Она ее уже знала, поэтому ей требовалось только страшное подтверждение.
Тимур Андреевич ответил и замолчал, давая Соне время, и тишина густела в воздухе и тяжелела, закладывая уши и накрывая удушливым осознанием.
— Нет, — выдавила Соня.
Тимур Андреевич тяжело вздохнул, будто на последнем издыхании. Его веки дрогнули.
— Вы не можете так со мной поступать, — добавила Соня, так и не увидев понятной реакции.
— Это ты не можешь так со мной поступать, — сказал Тимур Андреевич. — Эгоистка.
Слова прозвучали с непривычным спокойствием. Обычно он с упреком кидался незлобными прозвищами или называл ее дурочкой, упрямицей или как-то в этом роде, но сегодня Соня поймала в этом слове оскорбление.
— Это не так! — принялась защищаться она. — Я думаю прежде всего о вас!