— Ни черта ты не думаешь обо мне. Если б думала, давно бы поняла и отпустила.
— Я понимаю…
— Не понимаешь.
— Я понимаю! — с нажимом повторила Соня. — Но я не могу лишить вас жизни! Нельзя… нельзя уходить. Вы стали человеком, и ваш срок еще не пришел.
Тимур Андреевич даже не посмотрел в ее сторону, чтобы как обычно одарить своим фирменным взглядом, от которого она всегда чувствовала себя несмышленым ребенком. Но Соне он и не понадобился, потому что она и без него почувствовала себя глупой, так как не могла придумать достойные слова для объяснения, почему просить о смерти неправильно. Не молодой девчонке убеждать старика, которому скоро стукнет двести сорок девять, в том, что жизнь — это бесценный подарок. Для такого возраста уже точно не бесценный, так как срок годности, вопреки всем законам природы, у него давно вышел.
Она действительно думала, что понимает Тимура Андреевича. Кроме нее, его в этой жизни ничего уже не держало. Но понимание не равно принятию.
— Мне ведь теперь не плевать, — тихо сказала Соня. — Вы ведь сами меня учили, постоянно звали в гости и рассказывали истории. Зачем привязывали к себе?..
Когда она озвучила вопрос, ответ тут же сам пришел ей в голову.
Она ненавидела этого человека всей своей проклятой душой за то, что он разрушил ее жизнь, превратил в чудовище и принес ей столько проблем. Но она с горечью и досадой осознавала, что тоже привязалась к нему сильнее, чем должна была. К этому противному, ворчливому старику, который учил ее жить и пытался направлять так, будто стремился занять роль не просто наставника. Отца.
Дети не всегда любят своих родителей и никогда не забывают допущенные ими ошибки. Однако все равно плачут на их могилах.
— Репетицию мне устроить решили?
Он не ответил, и Соня в порыве злости размазала всю краску, нанесенную на холст в одно сплошное пятно неопределенного цвета.
— Я ведь… я ведь могу приказать вам. С вами связь не разрывается, как с остальными укушенными. Так что я могу…
— Неужели ты посмела сказать это, — медленно моргнув, проговорил Тимур Андреевич.
Соне тоже не верилось, что она посмела сказать это. Она обещала себе больше никогда не пользоваться своими отвратительными способностями. Особенно по отношению к нему.
— Вы не оставляете мне выбора, — прошептала она.
Волна стыда, обрушившаяся на нее уже не была такой же стремительной и мощной, какой представлялась в детстве, когда она подводила взрослых и заставляла их испытывать разочарование. Но она окатила Соню, ложась на плечи непосильной ответственностью и оголяя нервы до такой степени, что глаза начали слезиться от не дающего дышать кома эмоций в горле.
Тимур Андреевич не удивился. Наверное, она оправдала его ожидания. Худшие, разумеется.
— Я хочу умереть, — произнес он.
— Нет.
— Я уже не живу. Я хочу на покой.
— Мы найдем вам другой смысл жить.
— Мне не нужен другой смысл жить, Софья. Я был счастлив. Я был несчастлив. Я имел семью, я похоронил семью, я побывал везде, я видел все. Я попробовал все.
Он бросил кисть на подставку, прекращая рисовать.
— Вы не могли попробовать все, — возразила Соня. — Мир на месте не стоит и дальше будет только…
— Дальше будет все то же самое, — перебил ее Тимур Андреевич.
— Люди изобретут новые вещи, построят новые города, напишут новые книги…
— Люди придумывали и будут продолжать это делать всегда. И мир будет развиваться дальше. Я наблюдал за этим больше двухсот лет, и мне надоело.
— Мы отправились в космос! Мы все полетим туда рано или поздно!
— Замечательно.
— Тимур Андреевич…
— Кончились аргументы?
Соня закрыла лицо руками.
— Я не могу.
— Эгоистка, — повторил Тимур Андреевич.
— Может, и эгоистка. Как я без вас справляться буду?
— Как всю жизнь справлялась без меня. Что хотел тебе передать — то передал. Мне больше нечего тебе дать. А историю моей жизни прочитаешь в дневнике. Я тебе аж в самую первую встречу о нем рассказал. Верхняя полка, за коробкой с красками. Все там.
— Это не то.
Тимур Андреевич поморщился и потянулся туда, куда каждый раз тянулся, когда не знал, что сказать. В угол за самогоном.
Соня едва удержала себя в руках. Хотелось кинуться вперед, вырвать из его рук проклятую бутылку и разбить ее об стену.
— Я не сделаю этого! — процедила Соня сквозь зубы. — И вы не сделаете! Я запрещаю вам умирать!
Осуждающего взгляда в спину она не почувствовала, когда развернулась и вне себя от гнева, пошла прочь из квартиры. Но она знала, что Тимур Андреевич еще посидит немного, уставившись в надоевший ему до смерти узор деревянных досок под ногами, допьет початую бутылку до конца, встанет и включит Магомаева на проигрывателе. Скорее всего, он даже не будет грустить. Потому что и на грусть, и на обиду на Соню, и на разочарование в ней у него сил давно уже не осталось. Он будет слушать Магомаева и добирать последние крупицы удовольствия от жизни, которую почти перестал ценить.