– Валера, я не узнаю тебя, – печально протянул Вячеслав Иванович. – Ты вырос, изменился, я понимаю, но важнее, как мне кажется, что ты не узнаёшь сам себя, будто каждая частичка твоего тела живёт отдельно и не прислушивается к остальным. А пугает меня, что тебя это, похоже, совершенно не беспокоит, – по-дружески пожаловался учитель, будто предмет разговора не стоял сейчас рядом, а находился где-то вне досягаемости.
Валерку будто окатили холодной водой, небьющееся сердце вжалось в рёбра, ритмичные подъёмы грудной клетки сменились судорожным колебанием. Страшила правда, которую он действительно не принимал. Мальчик хотел кричать, раскрыть все секреты, которые хранились в тёмных уголках его души, если она ещё у него осталась.
– Переходный возраст, Вячеслав Иванович, – лишь это произнёс Валерка с нечеловеческой ноткой и приподнял слабо трясущиеся плечи. Что-то или, вернее, кто-то не позволял излить то, что волновало и не давало заснуть. И этим кем-то был он сам, которого не выгнать, которого не побороть и не пересилить.
Учитель устало махнул рукой на дверь, разрешая идти домой, прихватив свинцовый груз на цепи с собой.
Валерка кивнул и молча отправился навстречу новым испытаниям, ждавшим вне школы.
– Я буду здесь завтра, нужно проверить контрольные, – с надеждой крикнул вслед учитель, как бы приглашая зайти к нему, если парень передумает. Валерка никак не отреагировал и, выйдя из класса, захлопнул дверь.
Анастасийка стояла на лужайке около входа в школу и беседовала с подругами о завтрашней поездке на картошку, предвещавшую романтическую атмосферу с костром и песнями под гитару. К компании присоединилась Соня, которая не собиралась держаться отдельно он коллектива на новом месте. С первых же минут Анастасийка ощутила прилив негодования, когда эта девчонка вошла в класс. Своим видом и взглядами она напоминала Веронику Генриховну и Игоря Саныча, и, если со вторым Анастасийка смирилась, потому что он был близким другом Валерки, то первая продолжала вызывать противоречивые чувства даже после стольких лет. Больше всего злило несоответствие ожиданиям, несоблюдение негласных правил и непринятие чужого слова, слова коллектива. В «Буревестнике» на вечерней свечке Соню осудили бы так же, как и Валерку в своё время. Анастасийку тревожила их похожесть, которая сблизила и вожатых в лагере, но она считала себя единоличной владелицей холодного сердца Валерки, которое он отдал ей в тот самый вечер, когда жизнь изменилась навсегда: он подарил ей жизнь, отдав свою. Вот клятва верности из поэм и романов.
– Сергушина, Валерик твой едет? Или опять ежемесячные дела с археологом? – съязвила подруга, но Анастасийка уловила только слово «твой».
– Едет, конечно, нельзя пропустить картошку. И его накажут, и нам не поздоровится, – заключила Анастасийка, славившаяся точным следованием правилам.
– У нас задание по литературе, забыла? Картошка переживёт без нас, – влезла в разговор прежде молчавшая Соня, и снова Анастасийка услышала только одно единственное слово, от которого перехватило дыхание, – «нас».
За разговорами девочки не заметили беззвучно подошедшего Валерку, который услышал последнюю часть диалога и прочитал на лице Анастасийки умоляющее выражение.
– На картошку едут все. Я как староста прослежу, – подтвердил Валерка слова разволновавшейся Анастасийки. – Шилова, задание можно и в воскресенье сделать.
Соня фыркнула, отделилась от группы и в одиночестве побрела в сторону автобусной остановки.
Валерка приобнял Анастасийку за плечи и забрал неподъёмный для хрупкой девочки и невесомый для него портфель. Группа двинулась прочь от школы, разваливаясь на каждом перекрёстке, пока не остались лишь Валерка с Анастасийкой.
– Ты ведь уедешь вечером, да? – спросила девочка с надеждой, что ошибается.
– Да, мы так планировали с Игорем Санычем, – не оправдал ожиданий Валерка.
– Возьмите меня с собой в этот раз. Я должна увидеть всё сама, – серьёзно отчеканила девочка, повзрослев в глазах Валерки на пару лет.
Анастасийка просилась на те самые ежемесячные дела с археологом, которые заключались в удержании юного стратилата на привязи с целью избежать человеческих жертв в обязательный период кормления в полнолуние. Они с Игорем Санычем пытались сохранить Валерке жизнь в таком понимании, хотя с каждым разом отчаяние накатывало всё сильнее, но животная часть не позволяла сдаться. Валерка перестал вычислять соотношение человеческого и животного в нём, потому что знал в точности, что из себя представляет, но понятия не имел, ради чего.