«Да и будет ли это ощущаться мной как неизвестность? — ведь время ещё не настало».
Если Консуэло позволит себе «сойти с ума», погрузиться в самую пучину этих противоречивых чувств, отпустит их на волю, перестанет держать себя в руках — то и она, и Альберт неизбежно и безвозвратно утонут, погибнут в ней в объятиях друг друга раньше отпущенного им срока. «Где моё самообладание, не раз спасавшее мне жизнь? Ведь оно сейчас необходимо мне как никогда. Будучи в рассудке, он сделает всё, чтобы мир не рухнул на наши плечи».
Можно было сказать, что за все годы, прожитые на земле, Альберт стал привычен к проявлениям искажений собственного рассудка — подсознательно он понимал, что это никогда не закончится, что призраки, казавшиеся ему живыми людьми, но ввиду глубины и темноты столетий, из которой они являлись, походившие на чудовищ из преисподней, будут следовать за ним по пятам до конца дней в попытках уничтожить и забрать к себе. Но Альберту, несмотря на обуревавший его страх перед ужасными видениями, принимаемыми за реальность, благодаря дару предчувствовать будущее, где-то на краю сознания всегда с приходом рассвета было известно, случится ли сегодня очередной приступ, где он порой даже иллюзорно рисковал жизнью в сражениях с ними.
«Господи… они идут… они опять здесь… За что я расплачиваюсь?..» — думал он, спеша в пещеру Шрекенштейна.
До встречи с Консуэло он был гораздо слабее, силы в этих схватках часто были неравны. Но после того, как она появилась в жизни Альберта, словно глоток свежего воздуха — часть энергии, до сих пор не находившей иного выхода, устремилась к ней как к родственной душе, как к сердцу, в котором таятся те же помыслы и желания. Если бы Консуэло и Альберт не увидели друг друга в тот судьбоносный день, однажды он мог бы умереть на месте от страха — настолько пугающими порой были видения. Теперь же, если они и посещали его, она, видя, что он расширившимися от страха глазами, внезапно замерев, смотрит в пустоту, незримо присутствовала рядом, и это помогало Альберту выдержать мнимое нападение духов, вырвавшихся из заточения стен столетий. Когда же битва казалась ему проигранной, и Альберт, побеждённый, готов был упасть на землю — Консуэло осторожно, чтобы не подвергнуть себя опасности — ведь он мог принять её за одного из чудищ, — медленно подходила со стороны и, коснувшись его плеча, тихо, ещё не глядя ему в глаза, чтобы ненароком не испугать ещё больше, говорила нежным, ласковым, но твёрдым тоном:
— Альберт, это я, Консуэло. Я с тобой. Больше здесь никого нет.
Почти неизменно мягкость её голоса и рук давали ему понять, что всё закончилось, что он не повержен, что она вновь спасла его, вырвав из этого огненного горнила — словно ангел заслоняет своими большими белыми светящимися крыльями. После этого неизменно следовало тёплое, тихое, нежное объятие.
Но бывали моменты, когда Альберт никак не мог опомниться от своих кошмаров и уже был готов сдаться, покончив жизнь самоубийством — в порыве затмения рассудка он мог это сделать голыми руками, Консуэло была в этом уверена, только чтобы не мучиться — и тогда ей приходилось сначала разжимать его пальцы, вцепившиеся в собственную шею, а потом трясти за плечи, иногда со всем неистовством, впиваясь в них ногтями. Последнее давалось ей огромным усилием воли — она помнила, какая физическая сила вселяется в Альберта, когда он чувствовал, что ему или его возлюбленной грозит опасность — неважно, настоящая или мнимая — и всегда подсознательно была готова к этому. И было такое, что она причиняла Альберту боль, хватая его за руки — и ей приходилось говорить всё громче, а иногда даже кричать своим тонким, высоким голосом:
— Альберт! Очнись! Это я, Консуэло! Я с тобой! Посмотри вокруг — здесь никого нет!