"Это своеобразная миссия, которая мне досталась, — была уверена Консуэло. — И это божий закон, который нельзя обойти — если кому-то не хватает стойкости, энергии, возможностей, смелости для поддержания первородного состояния души, которое вдохнул в нас бог, то в другом месте появляется избыток первозданной любви, добра, милосердия и естественного для человека стремления к новым знаниям и умениям — так происходит восстановление гармонии. Ради сохранения священного равновесия на плечи избранных без их согласия ложится ноша, порой превращающаяся в неподъёмный камень на шее..."
И ещё счастливее она почувствовала себя, когда поняла, что, кроме того, ей дарована возможность бесконечно познавать многочисленные грани личности этого человека, и даже за испытываемые в связи с этим тревогу и страх цыганка была благодарна провидению. Но вот только почему бог выбрал её? — ничем не примечательную девушку, без роду и племени, лишь беззаветно любящую музыку... — разве последнее могло служить причиной? Этого слишком мало. Цыганка, по сути, тоже считала себя приверженкой одного только театрального искусства, не желая заниматься в жизни больше ничем. Но это не было сверхидеей, Консуэло знала меру в пении и танцах, в большинстве случаев отдавала себе отчёт в каждом слове и действии и не была склонна к приступам столь сильных чувств и стремлений, затмевающих весь остальной мир.
Всё это время она неотрывно следила глазами за Альбертом. Постепенно её начала одолевать дремота, бороться с которой Консуэло пыталась тщетно — что можно было понять: в течение предыдущей ночи она спала очень мало, терзаемая противоречивыми чувствами. Вскоре она заснула, оставив Альберта на волю провидения, словно уставший ангел-хранитель.
Очнувшись через несколько часов от внезапно наступившего забытья, едва придя в себя, она заметила его бледный профиль в проёме открытой двери. Эту бледность Консуэло не могла перепутать ни с какой другой — слишком часто за прошедшие годы она видела на его лице предвестие обморока. Консуэло пришла в ужас, поняв, сколько времени Альберт провёл без отдыха. Не медля ни секунды, на бегу поправляя волосы и одежду, она поспешила в дом. Когда Консуэло подошла ближе к Альберту, то увидела, что его кожа стала совершенно белой, бескровной. Кто знает, может быть, он уже пережил потерю сознания, встал, собрав неизвестно откуда взявшиеся силы, и вновь занялся работой — он вполне мог поступить именно так.
Когда она одними кончиками пальцев тихо прикоснулась к плечу Альберта, от неожиданности он вздрогнул и обернулся. Взгляд его был каким-то погасшим, в нём уже не было прежнего блеска. Положив руки на плечи Консуэло, Альберт попытался вывести её, говоря:
— Осторожно... Ты можешь пораниться...
Весь пол был усыпан опилками, а в воздухе клубилась древесная пыль. Но Консуэло не обратила внимания ни на слова Альберта, ни на беспорядок, царивший повсюду, и не сделала ни шагу обратно.
— Ради бога... Я не хочу потерять тебя..., — в её голосе и взгляде читались страх, неописуемая тревога, отчаяние и мольба, к глазам Консуэло готовы были подступить слёзы.
Было видно, что он едва стоит на ногах и, как бы пытается удержаться — она почувствовала это, потому что Альберт бессознательно схватился пальцами за одежду Консуэло, и сквозь тонкие рукава та почувствовала, как ногти Альберта вцепились в запястья. Инстинктивно сняв его руки со своих плеч, она взяла его ладони в свои. Альберт вновь с силой вонзил пальцы в её ладони, и Консуэло содрогнулась, ощутив боль и холод льда. Альберт наконец осознал, что причиняет ей боль.
— Прости меня...