Глава 17
— А что, если мы не вернёмся? — Алби сидела на пороге подстанции, уперев голову в колени. За пять дней их с Гартом пребывания во Внешнем мире девушка уже начала с ним свыкаться, не шарахалась в сторону от внезапных звуков, замирала по первому слову Рифуса и даже потихоньку распробовала студенистые орехи в блестящей кожуре. И этот мир, влажный, бурлящий, наполненный жизнью во множестве форм, смертельно опасный и в то же время чарующий, этот мир потихоньку начинал заменять Алби иссушенную солнцем Ойкумену, где были все блага цивилизации и оглушающая пустота.
— Что значит «не вернёмся»? — Гарт удивлённо покосился на девушку. — Хочешь остаться здесь? Попасть на обед к папоротнику или рыжему волку? Со штырьками хоровод водить? Что это ещё за очередной перекос сознания?
— Давай останемся здесь, — тихо сказала Алби, глядя перед собой и вороша щепочкой кудрявый серый мох под ногами, — ни ты, ни я Ойкумене не нужны. Нас там никто не ждёт, а если и ждут, то только затем, чтобы посадить в тюрьму, неважно, как она называется, изолятор или лаборатория при Отделе. Мы там чужие, Риф. Меня предал человек, которого я любила, а тебя — система, которой ты посвятил всю жизнь. Лучше умереть быстро здесь, чем мучиться там всю жизнь.
— Алби. — Рифус встал и покачал головой. — Тебя опять накрыло волной идеализма? Я думал, ты уже переболела этим делом. Когда закончатся припасы и патроны, а они закончатся через день-другой, нам волей-неволей надо будет сматываться отсюда. Внешний мир не знает жалости и слабым тут не место. Может, я протяну на пару дней дольше тебя, но не более того. Или ты настолько погрузилась в отчаяние, что перспектива провести в моём обществе остаток своих дней тебе предпочтительнее возвращения домой?
— Как будто твоё общество сильно отличается от чьего-то другого. Человек ко всему привыкает. Мне уже всё равно.
— Так, опять диагностируемая депрессия. Я же говорил тебе. В случае чего твоя смерть будет мгновенной. Ты даже ничего не почувствуешь.
— А если канцлер согласится с твоими требованиями? А если...
— Алби, ты, кажется, не так давно полыхала мстительным пламенем, хотела насолить Гиру за все свои злоключения, обещала мне не делать глупостей и чуть ли не умоляла пристрелить тебя, чтобы не мучилась. Теперь вот новый перекос. Всё-таки тебя нельзя спускать с поводка. У нас с тобой все последние дни всё было просто тишь да гладь, приятно посмотреть, и вот на ровном месте. Алби, когда ты уже поймёшь, здесь решаю только я. Ты можешь соглашаться, не соглашаться, плакать, кусаться, объявлять голодовку, меня это всё не тревожит. Надо будет, я тебя силой притащу обратно в Ойкумену и приведу в министерство, приставив ствол к виску.
— Даже помечтать нельзя, — прошептала девушка, чувствуя, как начинает щипать в глазах, — как ты не понимаешь... Даже здесь жизнь лучше... Да, опасная, да, здесь нельзя и шагу ступить без риска быть сожранной волком или каким-нибудь оголодавшим хвощом, но это хотя бы честно. Здесь никто не держит на тебя зла, а жрёт, потому что есть охота. Здесь нет предательства, боли, разочарований... даже ты, Рифус Гарт, тут как-то очеловечился слегка, такой вот парадокс.
Гарт покосился на неё, но ничего не сказал. Его мысли были полностью сконцентрированы на предстоящем переходе через волну, возвращении в Ойкумену и претворении в жизнь финальной стадии своего плана. А там хоть трава не расти. Хотя она в Ойкумене и так почти не растёт.
Четырьмя днями ранее Пирс Трей сидел в кабинете проректора отделения нейробиологии, нейрофизиологии и онейрологии и читал предоставленный отчёт. Как и обещал господин секретарь, позвонивший Пирсу с самого утра, проректор написал отчёт в кратчайшие сроки, просидев за ним, видимо, всю ночь. Это было заметно по тёмным кругам под глазами и тусклому взгляду. Проректор пил уже третью чашку сублимированного кофе, безо всякого выражения наблюдая за погрузившимся в чтение Треем. Для Стена Хорса не стал откровением запрос из администрации особой бригады, проректор был в курсе той чудовищной ситуации, в которой оказались сотрудники одной из онейрологических лабораторий, на свою голову ввязавшиеся в проект «Гипнос». И больше всего Хорса удручало то, что он лично дал добро на проведение экспериментов, нацеленных на избавление человечества от «ночных ужасов». Всё шло ни шатко ни валко, каких-то выдающихся результатов Вайльд с помощниками не достиг, зато привлёк внимание «красногалстучников». В итоге Эрвин попал в реанимационный блок, куда особисты не пускали никого, а потом так же неожиданно убрались из больничного корпуса, но судьба Вайльда оставалась покрытой мраком; Алби Мирр просто исчезла, и несчастный проректор не знал, что и думать, а молодой и перспективный юноша Кит Тригг целиком и полностью попал в лапы «Красного отдела», сдав им всё и всех. Хорс покосился на читающего отчёт «красногалстучника». Очередной удар, хоть и произошедший десять лет назад. Проректор помнил Пирса Трея, талантливый аспирант подавал очень большие надежды, пока в один прекрасный момент не сменил лабораторный халат на чёрно-красную форму. Искушение властью далеко не всякий способен преодолеть. Трей словно почувствовал этот взгляд, оторвался от отчёта и раздражённо хлопнул им по столу.
— Я запрашивал детальный отчёт, а не отписку.
— Тех исследований, которыми вы интересуетесь, никогда не проводилось. Я могу рассуждать чисто эмпирически, — проректор Хорс как мог старался держать себя в руках, чтобы не указать молодому засранцу его место, — и даже в этом случае...
— Господин Хорс. Вы занимаете должность проректора отделения нейробиологии, нейрофизиологии и иже с ними уже двадцать три года. Вы посвятили этому пласту наук всю свою жизнь. Я более чем уверен, что даже ваши, так сказать, эмпирические рассуждения могут несказанно прояснить ситуацию. Позвольте мне напомнить, что за проектом «Гипнос» пристально следят в верхах. Отказ от сотрудничества может сильно повредить вам, господин проректор. Это ведь не пожизненная должность?
— Вы мне угрожаете? — Стен Хорс аж вспотел от возмущения. Трей улыбался, вертя в пальцах дужку очков, улыбался, вот только от этой улыбки веяло холодом и мраком тюремной камеры.
— Ничуть. Посмотрите на меня, я и мухи не обижу. Мне просто нужна информация. Эрвин Вайльд со своими клевретами заигрался в алхимика и пустил проект на самотёк, полностью доверившись своей ассистентке, не оправдавшей ни его ожиданий, ни наших. Безалаберность, доведённая до абсурда. Вместо подробных отчётов и графиков какие-то обрывки, мысли вслух, о детальном описании экспериментов я уж молчу. Но даже то немногое, что мне удалось раскопать в этом бедламе, наводит на мысль. Поэтому прошу вас, давайте спокойно и без нервов порассуждаем, какое воздействие может оказать Т2О на Варолиев мост во время перехода из дельта-сна в быстрый. С вашего позволения, наш разговор будет записываться.
— Как будто вам нужно моё позволение, — пробурчал проректор.
— Вы правы, это чистая формальность. Можете начинать, господин Хорс, запись идёт.
— Период биологического полувыведения из организма человека тритийсодержащей воды составляет от девяти до четырнадцати суток, — со вздохом начал Стен Хорс, — в среднем двенадцать суток. В венозной крови тритий обнаруживается в среднем через пять минут после заглатывания. Этот изотоп включается во все структурные элементы органов и тканей. Его биологическое действие усиливается тем, что при распаде образуется инертный газ гелий, поэтому рвутся водородные связи в живых клетках, а это будет сказываться как на нарушении процесса синтеза органических структур при жизни индивида, так и на наследственности, возможно отдаленной...