Теперь, когда я пишу эти воспоминания, восстанавливая по кусочкам историю преступлений, то часто думаю об этом посещении нашего дома Хелен и о том, что было бы, если бы эти ее записи вовремя попали к Герберту Дину и в полицию. Но такого не случилось. Она была довольно веселой, когда уходила. Я слышала, как она насвистывала, шагая по улице. Такая ее напускная храбрость и веселье часто шокировали жителей Полумесяца. Она боролась за Джима довольно доблестно, что доказывало ее поведение накануне вечером.
Но они с Джимом снова поругались. И я не сомневаюсь, что следующие две смерти произошли именно из-за этого. Возможно, теперь она понимает это. Потому что в доме у ворот Полумесяца живет сейчас совсем другая Хелен. Она все еще держится независимо, но прежней беззаботности в ней теперь нет.
Даже Джон, этот вежливый и бесстрастный полицейский агент, который работал в доме Веллингтона дворецким, не знал, из-за чего они поругались. Хотя, конечно, он что-то подозревал. И я никогда не считала, что Джим совсем невиновен. Настроение у него было плохое, он был вспыльчив и нетерпелив, а Хелен не такая женщина, чтобы терпеть все это.
Как бы там ни было, в семь часов, когда Энни принесла мне ужин на подносе, она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами и сказала:
— Миссис Веллингтон опять ушла, мисс.
— Ушла? Куда ушла?
— Этого не могу сказать, мисс. Они поругались, она вызвала такси и уехала. Нужно сказать, что сейчас не то время, чтобы оставлять мистера Джима одного. Его следовало бы поддержать.
Все это, как я уже сказала, было не слишком важно. Важно было то, что она увезла с собой сумку с записями, которые сделала в библиотеке, и что она не поехала в гостиницу, в которой всегда останавливалась. Когда ее наконец нашли, то есть когда она нашлась, в сумке у нее все еще были эти записи, о которых она совершенно забыла. Но тогда они уже были не нужны.
Я все время думаю, что бы произошло, если бы Хелен сообщила в этот день полиции все, что узнала. Передала бы свои записи, рассказала о том, что произошло в ту воскресную ночь. Но она не сделала этого. Она была испугана, как и мы все.
Понимали ли мы тогда, что происходило? Возможно, нет. Хотя Герберт Дин был ближе всех нас к истине. Доктор Армстронг сказал мне впоследствии:
— Даю слово, Лу, если бы все жители Полумесяца выпили тогда лекарство, которое развязало бы им язык, и стали бы говорить правду, мы могли бы спасти нескольких человек. Нам нужна была открытость, но все боялись.
Он сказал правду, потому что только во вторник вечером я узнала о том, что у Пегги, служанки Ланкастеров, в предыдущее воскресенье вечером на ничейной земле вырвали сумку. Она испугалась сообщить об этом кому бы то ни было. Даже прислуга узнала о случившемся через день или два. Моим источником информации опять-таки была Энни. Она пришла приготовить постель на ночь. Рот ее был плотно сжат. Она только что услышала о случившемся от самой Пегги. Но все же она не удержалась.
— Она самая настоящая дурочка, и я сказала ей об этом. Потому что, мисс Лу, что бы ни думала об этом полиция, до сих пор их мысли ни к чему не привели. Все это очень странно. Зачем он принес сумку обратно? Если он не ненормальный, так кто же?
И действительно, в истории, рассказанной Пегги, было много странного.
В тот вечер она сидела дома. А так как опаздывала к Ланкастерам, а опоздание у нас считалось большим грехом, то пошла по тропинке через ничейную землю. В лесочке за домом Веллингтона внезапно увидела мужчину, направлявшегося к ней.
Пегги очень испугалась и не могла двинуться с места. Но мужчина сказал ей, чтобы она не пугалась. Он не собирается делать ей ничего плохого. Просто хочет взять ее сумочку.
Она отдала сумку. Мужчина был в шляпе, надвинутой на глаза. Нижнюю часть лица скрывал воротник свитера. Он не пытался нападать на нее. Но самое удивительное было то, что, когда она отдала сумку, он поблагодарил ее и быстро удалился, скрывшись за деревьями. Пегги же побежала к Ланкастерам. Она была в ужасном состоянии, когда Элен впустила ее в дом. Но Пегги сказала, что очень торопилась и потеряла сумку, когда бежала.
— А на следующее утро, — сказала Энни елейным голосом, — когда Элен открыла дверь крыльца, чтобы взять молоко, которое им принесли, сумка висела на дверной ручке. С нетронутыми деньгами! Если это был не ненормальный, значит я сама сумасшедшая.
Я не рассказала об этом маме. Она и так была достаточно взволнована из-за происходившего. И мне кажется, это она попросила, чтобы наш дом охранял полицейский. Возможно, именно тогда полицейский комиссар и послал за инспектором Бриггсом, чтобы спросить его с иронией, не хочет ли он превратить общественную библиотеку на Либерти-авеню в штаб для своих многочисленных оперативников, работавших по этому делу. Или, добавил он, не следует ли ему позвонить губернатору и попросить прислать национальную гвардию!
В тот вечер мама была очень молчалива. Положение в соседнем доме было просто ужасным. Мистер Ланкастер молчал с воскресного вечера и постепенно угасал. Маргарет сама выглядела как привидение. Она не спала и ничего не ела. И тоже молчала.
— Не понимаю ее, — сказала мне мама. — Она даже не входит в комнату к отчиму! Сегодня я сменила медсестру, чтобы она могла поспать. А вчера это сделала Дженни. Хотя Маргарет всегда была предана ему. Она сейчас сама не своя.
На предварительном судебном заседании по поводу убийства Эмили был вынесен тот же приговор, что и в связи с убийством ее матери. Заседание длилось недолго. На следующий день должны были состояться похороны. Маргарет вернулась с заседания суда и заперлась в своей комнате. Мама ее не видела.
Я смотрела на маму, когда она все это рассказывала. Она была взволнована и необычно говорлива. Но несмотря на все это, я пришла к выводу, что мама несколько успокоилась после смерти Эмили Ланкастер. Она вела себя так же, как в тот день, когда послала за миссис Тэлбот. Ей было очень жаль Эмили, но казалось, что ее смерть рассеяла некоторые сомнения, некоторые подозрения.
В ту ночь Джорджа выпустили под залог, как свидетеля. Эксперт по баллистике, я думаю, все еще стрелял из пистолета Джорджа, рассматривая результаты под микроскопом. Поздно вечером он позвонил в полицию и сделал довольно странное сообщение. В это время Джордж ехал домой — злой, удивленный и немного испуганный. Прошло несколько дней, пока он узнал о том, что сообщил эксперт.
— Я не даю головы на отсечение, — сказал эксперт, — но мне кажется, что кто-то подменил дуло этого револьвера. Пока еще это только моя теория. Пуля, убившая Эмили Ланкастер, была выстрелена из этого дула, это точно. Но я не уверен, что стреляли из этого револьвера.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Это было во вторник ночью.
Возможно, я очень мало рассказала о том, какое впечатление произвели эти два убийства на население нашего района. А об этом нужно сказать, потому что это непосредственно повлияло на наше положение и последующие события. Местные хозяйственные магазины активно торговали замками и болтами, а также цепочками для входных дверей. И так как одна женщина в нашей округе купила такую цепочку, в ту среду мы оказались перед лицом новой тайны и новой трагедии.
Царство ужаса, писала пресса, не ограничивалось самим Полумесяцем. Люди с самого начала были убеждены, что действует сумасшедший убийца, хотя из больницы для сумасшедших преступников штата сообщили: ни один из пациентов не бежал, и они постоянно следят за своими больными.
Но такие слухи продолжали ходить, а убийство Эмили Ланкастер, такое же бессмысленное, как и убийство ее матери, подогревало их. Мальчишки, доставлявшие нам продукты, быстро отдавали пакеты с мясом и бакалейными изделиями и старались скорее покинуть наш поселок. На ничейной земле больше не играли дети, а многих родители провожали в школу и встречали из школы. Слуги рано утром выглядывали из окон кухонь, прежде чем открыть дверь и забрать молоко. У наших ворот не собирались толпы любопытных. Вечером люди, вынужденные проходить по Либерти-авеню у нашего поселка, шли не по той стороне дороги, которая граничила с кустами на участках Веллингтонов и Тэлботов, а по другой стороне.