Реакция Черити на ухудшение состояния Хэнка изумила всех, кто знал, какой заботливой матерью она была: она вела себя так, будто сына никогда не существовало. Она спрятала все его фотографии, запретила даже упоминать имя мальчика, словом, стерла из своей жизни память о нем.
Это могло показаться весьма необычным способом выражения скорби, но Уолт догадывался, почему жена так делает: она слишком сильно любила Хэнка, чтобы поступать как-нибудь иначе. Судя по всему, лишь делая вид, что мальчика просто не было, она могла справиться с ужасом и болью. Впрочем, это было всего лишь догадкой: они никогда не разговаривали на эту тему, ведь Уолту тоже запрещалось упоминать о Хэнке.
Вскоре после того, как сына отвезли в дом для неизлечимо больных, Уолт предложил Черити вместе навестить его.
— Это хорошее место, медсестры там очень доброжелательные. Ты знаешь, мне даже показалось, что его состояние немного улучшилось. Я уверен, что в прошлое воскресенье он отреагировал на мой голос, — спокойно сказал он. — Почему ты никогда со мной не поедешь? Давай прокатимся, тем более погода просто отличная.
— Спасибо, но я не могу. У меня дела, — вежливо ответила Черити — словно он пригласил ее на какой-нибудь ленч.
— Неужели эти дела не могут подождать?
— Нет, Уолт, я не поеду. И пожалуйста, никогда больше не заговаривай на эту тему.
Уолт по-прежнему каждое воскресенье ездил проведывать Хэнка, а Черити с головой окунулась в светскую жизнь. Она решила, что дом в Уайт-Плейнсе недостаточно велик и недостаточно величествен для ее новых честолюбивых планов, особенно если учесть, какие деньги теперь водились у ее мужа. Уолт был только рад продать дом — с ним было связано слишком много тягостных воспоминаний.
Они купили двухуровневую квартиру на Парк-Авеню. Черити с энтузиазмом принялась обставлять и украшать ее. Уолт предоставил ей в этом полную свободу действий: это было то немногое, что он мог сделать, чтобы загладить по-прежнему грызущее его чувство вины перед женой. По крайней мере, ему надо было вести дела фирмы, а Черити до сих пор совсем нечем было занять себя.
Обустраивая квартиру, Черити также стала больше внимания уделять своей внешности. Она села на диету и сбросила десяток килограммов, снова сделавшись худой, как скелет — но именно этого требовала мода. Она поставила на зубы коронки и сделала пластические операции на челюсти и носу. Она тратила огромные деньги на одежду, которую покупала у лучших кутюрье, и каждый день проводила по несколько часов в салоне красота. Теперь у нее постоянно была новая прическа, волосы она покрасила в белый идет. Словом, это была уже совсем другая Черити, ее даже можно было назвать привлекательной.
Высший свет с радостью принял ее в свои объятия и закружил в нескончаемом вихре. Как оказалось, нью-йоркское общество, в котором они вращались, гораздо больше интересует состояние вашего банковского счета, чем то, откуда вы прибыли и кем вы были раньше. Черити убедила Уолта, что он должен жертвовать значительные деньги музеям, художественным галереям, опере и балету. В ответ их постоянно приглашали на приемы, обеды и балы, а вскоре исполнилась и самая заветная места Черити — она вошла в состав разных благотворительных комитетов.
У нее появилось новое увлечение — встречаться со знаменитыми людьми. Она чуть ли не коллекционировала их. Если в город прибывал знаменитый киноактер, политик или член какой-нибудь европейской королевской семьи, Черити обязательно приглашала его пообедать у них, погостить несколько дней или пройтись по магазинам, а напоследок засыпала подарками.
Первое время Уолта это только изумляло, но постепенно он и сам втянулся в эту игру. Ему доставляло удовольствие видеть за своим столом известного человека, но больше всего ему нравилось, когда в газетах, в отделах светской хроники, появлялась его фотография. «Возможно, в далеком Орегоне одна леди тоже прочитает эту газету и поймет, каким богатым и знаменитым стал ее единственный ребенок?» — думал он.