Внутренний голос сказал ему, что он мог бы исправить положение сегодня, но другой внутренний голос, намного громче первого, заявил, что все это чепуха. Долю секунды Гатри послушал его и затем, как пловец, прыгающий в бассейн, нырнул в холодильник, отодвинув в сторону грейпфрут и творог, и через мгновение появился с охапкой горшочков и коробочек с едой.
Он положил на поднос сливочное масло, круассан, джем, ломтики ветчины, салями, копченую лососину, картофельный салат и напоследок — большой ломоть сыра Шоме, самого ароматного из его любимых лакомств. Он налил в чашку кофе, поставил сахарницу и кувшинчик сливок на и без того перегруженный поднос и со всем этим отправился в столовую, где его уже заждалось место за длинным столом из стекла и мрамора. Довольно мурлыкая, он выгрузил свой улов на стол, на секунду задержался, чтобы окинуть все взглядом, радостно хлопнул в ладоши, словно ребенок, дождавшийся наконец угощения, и приступил к трапезе.
Когда он закончил есть, его счастливое настроение исчезло без следа. Как и все люди, поставившие себе целью придерживаться диеты и потом не сумевшие противостоять соблазну, он быстро погрузился в уныние и преисполнился ненавистью к самому себе. Он горестно вздохнул и посмотрел на остатки еды. Почему он поступил так глупо? «Я просто мерзкая, отвратительная свинья», — сказал себе Гатри. Но самобичевание лишь усилило в нем отвращение к себе, и он почти демонстративно вновь взял тарелку, набрал в нее еды и проглотил все это так быстро, как будто опасался, что добыча может ускользнуть. Наконец насытившись, он отодвинул стул, встал и неожиданно легкой для его веса походкой направился в кабинет.
У Гатри была правильная осанка, его движения были весьма грациозными и полными достоинства. Он производил на людей такое приятное впечатление, что даже не помнил, чтобы кто-либо когда-нибудь отпускал оскорбительные шуточки по поводу его габаритов. В его присутствии люди попросту забывали, насколько он толст, — исключением являлся лишь Дэниел Розенблюм.
Рабочий стол Гатри представлял собой огромную плиту из белого каррарского мрамора на мощных ножках. На столе стоял телефон, с которого он не только связывался с внешним миром, но и мог позвонить в любую из комнат виллы. Здесь также находилась большая белая чаша, полная ручек. Рядом с большим столом стоял еще один, поменьше — тоже белый, как и все в комнате, за исключением великолепных картин на монотонно белых стенах. Здесь были Пикассо в голубых, бежевых и черных тонах, практически черный Руо, впечатляющий натюрморт Гриса, изображающий неяркую серо-зеленую грушу на алом фоне… Да и вся комната производила сильное впечатление — было видно, что тут обитает настоящий эстет.
Гатри взял с маленького столика белую папку и погрузился в ее изучение. Некоторые записи были сделаны им лично, некоторые представляли собой факсы, другие — машинописные отчеты и копии различных документов. Это было досье — досье на Уолта Филдинга и Дитера фон Вайлера.
Гатри положил перед собой большой блокнот и, выбрав из чаши ручку, начал выписывать что-то. Он работал так несколько часов, до тех пор, пока дом не начал просыпаться, выводя его из состояния крайней сосредоточенности.
По дороге в Испанию, осень 1992
Механический голос встроенного компьютера сообщил Дитеру, что бензина ему хватит лишь на двадцать миль. Это сообщение удивило его. Выходит, он проехал немало миль, настолько погруженный в раздумья о прошлом, что даже не обратил внимания на два предыдущих предупреждения. Или это неполадки с машиной? «Да нет, вряд ли», — решил Дитер. Он всегда наполнял бак бензином перед выездом из Канн. Но заметив утром, что погода налаживается, он настолько заторопился, что решил заправиться где-нибудь по пути.
Теперь он беспокоился, дотянет ли «мерседес» до следующей бензозаправочной станции. Быть может, он недавно проехал ее? Дитер покачал головой и опустил стекло, чтобы впустить в салон свежий воздух, хотя в этом не было необходимости, ведь машина была оборудована кондиционером. Да что с ним такое? Он всегда гордился тем, что является весьма умелым водителем, почти ничем не уступает профессионалам, и допустить такой промах было на него непохоже.