Что касается Боба Кларксона, то тот был просто в восторге. Сорокачетырехлетний вдовец не мог поверить своему счастью, когда красивая элегантная француженка проявила к нему такой интерес. Он был еще более изумлен, когда она сказала, что ей ничего от него не надо. Как это было непохоже на других фройляйн, которых он знал, — тем нужны были не только деньги, но и продукты, сигареты, нейлоновые чулки, все, к чему он имел доступ. Но Софи, его Софи, была не такой: ей нужны были он сам, его компания, его дружба и его любовь.
Все это слишком походило на сон, и он так боялся, что сон развеется, когда спустя всего пять дней после знакомства сделал ей предложение. Когда же она приняла его, Боб долго не мог поверить, что ему так повезло.
Софи рассказала ему о своей проблеме с жильем и о том, что брат ее покойного мужа собирается вышвырнуть ее с ребенком на мороз, — она понимала, что правда звучала бы далеко не так впечатляюще и жалостливо. Все, что ей было нужно, — чтобы Боб замолвил за нее словечко перед чиновником, который заведовал предоставлением жилья бездомным. Так Софи осталась в своей подземной квартирке.
Когда Боб видел Софи и ее сына в их подвале, у него наворачивались слезы. Это место казалось ему темным и отвратительно обставленным. Ему очень хотелось подыскать им приличное жилье, в окна которого светило бы солнце. Но Софи держалась за эту квартиру с такой очаровательной страстью, что он уступил. В случае свадьбы это стало бы серьезной проблемой — квартира находилась слишком далеко от места его службы, а армейскому командованию не нравилось, когда солдаты жили в отдаленных частях города. Считалось, что это чересчур опасно, ведь сопротивление местного населения до сих пор не прекратилось окончательно. Даже теперь в некоторых районах города все еще было неспокойно. Но Боб пользовался определенной популярностью в своей части, и словцо, сказанное в нужное ухо, к тому же подкрепленное ящиком-другим виски из запасов, пребывающих в его распоряжении, сделали свое дело.
Если проблема и существовала, так это с мальчиком. Боб обычно легко сходился с детьми, но с этим у него ничего не получалось. Он не решился бы сказать, что Дитер ненавидит его, но иногда в его взгляде, обращенном на отчима, проскальзывало нечто очень близкое к ненависти.
— Мне очень жаль, Боб. Ты всегда так добр к нему, а он постоянно грубит тебе, — сказала как-то Софи, когда они рассматривали отвергнутый Дитером чудесный игрушечный поезд, который Боб приобрел у одного солдата, якобы «нашедшего» его.
— Софи, любовь моя, мы должны дать ему время. Не забывай, что его отец мертв, и до сих пор он был единственным мужчиной в семье — он ревнует тебя, но скоро это пройдет.
Боб ошибался. Никто из них не понимал, что Дитеру с некоторых пор было абсолютно все равно, что делает его мать, его расстраивало лишь то, с кем она это делает.
Большинство вечеров он проводил у Шраммов. Он учился со всепоглощающей страстью, а приходя домой, отдавал предпочтение одиночеству — читал свои книги, пересчитывал драгоценные камни. Последнее мальчик делал теперь каждый день, ибо Бобу он не доверял. Он уже знал истинную ценность камней. А еще он начал заниматься меновой торговлей. В их доме теперь всегда были вещи, нужные многим людям, — виски, сигареты, консервы… Он обменивал все это не на деньги, а на военные сувениры: форму, значки, пистолеты. У герра Шрамма была коллекция трофеев двух предыдущих войн — Франкопрусской и Первой мировой, — и учитель часто рассказывал мальчику, как выросла ценность этих вещей. Дитер сделал логичный вывод, что если собирать коллекцию трофеев войны, то когда-нибудь они значительно вырастут в цене. В качестве своего секретного склада он использовал одну из комнаток в подвале. При этом он аккуратно вел записи, регистрируя все приобретенное, а также то, в обмен на какие ценности он это приобрел.
Дитер поставил себе три основные цели в жизни: отомстить брату отца, стать богатым и выкупить отцовский замок. Он не знал, как он всего этого достигнет, но в том, что сделает это, мальчик не сомневался.
Когда Дитеру исполнилось одиннадцать, он начал ходить в настоящую школу. Ученикам не хватало многих вещей, но дисциплина все равно была строгой. После нескольких лет вольготной жизни дети с трудом переносили ограничения, навязываемые им школой, — но не Дитер. Он был сознательным и благодарным учеником.