Уолт знал, что, пока он принимает душ и переодевается, его мать уже готовит зелье, которое залечит их раны и восстановил' силы быстрее, чем любое из предложенных врачом лекарств.
Не успел он подумать об этом, как с лестницы послышались медленные шаги матери. Она вошла в комнату и увидела, что мальчик лежит на кровати и ждет.
— Я знал, что ты что-то принесешь, — улыбнулся он ей и поднял рубаху. Женщина аккуратно обработала его синяки и раны. — Что это такое?
— Настой на коре гамамелиса, — ответила мать.
— Я ненавижу его, мама!
— Тсс! — Она прижала к губам палец. — Не смей говорить подобные вещи!
— Я не шучу! Почему он так с нами поступает?
— Он не нарочно. Это случается, только когда он напивается, и потом он всегда чувствует себя виноватым.
— Тогда почему он пьет? — задал мальчик логичный, на его взгляд, вопрос.
— Потому что ему грустно. Он все еще горюет по Алисии.
— Ты тоже горюешь по моей сестре, но ты же не пьешь!
— Но ведь я не мужчина! Я могу плакать, а он — нет. Его гнев и огорчение находят себе другой выход. Попытайся понять и простить его, — тихо сказала Розамунда.
— Я все равно ненавижу его, мама. Я ничего не могу с собой поделать.
— Он ненавидит сам себя еще сильнее, — ответила мать, сложив ткань, которой она обрабатывала ушибы, и закрыв пробкой бутылку с настоем. На спине мальчика в двух местах лопнула кожа, и мать начала втирать в эти места мазь — настолько осторожно, что он даже ни разу не поморщился.
— А это что? — Он спросил не потому, что беспокоился, а просто из любопытства.
— Мох, который всегда использует твой дед, в животном воске.
— Понятно, — ответил Уолт, наслаждаясь прикосновениями материнской руки и исходящим, как обычно, от нее ароматом лаванды.
— Ну вот, это должно облегчить боль и не допустить воспаления. — Мать встала, чтобы уйти. Мальчику хотелось сказать ей, как сильно он ее любит, но, как обычно, не решился на это.
Розамунда была права — ему действительно полегчало. Но потом он задумался: кто промоет ее собственные ушибы? Возможно, ему стоило предложить свою помощь, но ведь он никогда не видел мать раздетой, и это было бы неприлично.
Она оказалась права и в отношении отца. На следующий день тот вернулся с налитыми кровью глазами, красным одутловатым лицом и трясущимися руками и принялся умолять мать простить его. Уолт увидел, как Розамунда с улыбкой взяла отца за руки и они обнялись. Отворачиваясь, он успел заметить, что отец принес матери какой-то коробок в яркой упаковке. Она взвизгнула от восторга и, раскрыв подарок, увидела там флакон своих любимых лавандовых духов.
Уолт получил новую бейсбольную перчатку. Он принял ее и даже поблагодарил отца, но это ничего не изменило: он все равно ненавидел своего отца и желал, чтобы тот исчез из его жизни.
2
Штат Орегон, 1958–1960
Уолту было двенадцать, когда его отослали в школу-интернат. Сначала он решил, что его предали — никто не предупредил мальчика, что это может случиться. У матери состоялся долгий телефонный разговор с ее отцом — в чем не было ничего необычного, дедушка звонил каждую неделю. Необычным было то, что, положив трубку, мать стала очень серьезной и попросила Уолта пойти на улицу поиграть, пока она поговорит с мужем.
Мальчик подчинился, хотя и неохотно. Он терпеть не мог, когда мать приводила подобные предлоги — после этого он начинал ревновать ее к отцу. Такое поведение Розамунды только подбрасывало дров в никогда не угасавшее пламя ненависти к нему.
Когда полчаса спустя его позвали в дом, он увидел, что мать плакала. Мальчик перевел взгляд на отца, но его мужественное лицо было бесстрастным — на этот раз причиной слез матери был не Стив, а Уолт.