Когда поезд наконец-то отошел от станции, Уолт пересчитал деньги — у него было целых двадцать долларов! А его отец настолько расстроился, что даже плакал! Нет, все это действительно очень странно…
Он не ждал от новой школы ничего хорошего, но вскоре сам удивился, увидев, как ему там понравилось. Ему нравилась сама обстановка школы для мальчиков: он был крупным, шумным парнем, и здешняя суматоха вполне его устраивала. До сих пор он вел довольно уединенную жизнь — его контакты с другими детьми были ограничены школьными часами, ведь он жил очень далеко от других. Лишь в последний год мать стала разрешать, ему ночевать у Габби Хорнбима. Не зная ничего, другого, Уолт никогда не был против одиночества, но теперь, постоянно находясь среди людей, он почувствовал, что это ему по душе. Сперва он был весьма робок, но его внушительный вид и умение играть в футбол, помноженное на умение по желанию громко выпускать газы, быстро сделали его популярным.
Мать писала ему каждую неделю, и сначала он отвечал ей тем же, но затем школа заняла все время, и его письма стали более редкими. Однажды ночью, когда он чуть ли не впервые в жизни долго лежал без сна на своей постели в общей спальне, Уолт осознал, что ощущает себя счастливым. Оттого, что он не знал, что происходит дома, у него с души словно свалился груз ответственности.
Этому настроению способствовали и письма матери — казалось, она вполне довольна жизнью. Уолт подумал было, что она писала бодрые письма вынужденно, ведь Стив наверняка их прочитывал, но, к его облегчению, к каждому посланию был приписан постскриптум, в котором мать сообщала, что с ней все в порядке и что Стив ведет себя нормально. Это удивляло мальчика, и он задумывался, не был ли он в какой-то степени причиной отцовской жестокости. Окончательным доказательством того, что отец сделался другим человеком, стала новость о том, что дома теперь есть настоящая ванная с душем, а на следующий год планируется приобретение современной кухоньки. «Все непонятнее и непонятнее», — думал Уолт.
Ему и в школе не удавалось избегать розги — он был слишком шаловливым и буйным, чтобы персонал не применял к нему мер физического воздействия. Но стойкость, с которой Уолт выносил эти наказания, лишь прибавляла ему авторитета в глазах других учеников. Они не знали, что по сравнению с тем, что ему приходилось терпеть раньше, эти порки были сущим пустяком.
В первый семестр он по-настоящему расстроился лишь однажды — когда понял, что дом находится слишком далеко от школы, чтобы можно было поехать туда на День благодарения. Но ведь оставалось Рождество!
Это было, наверное, самое счастливое Рождество его детства. Отец очень изменился — он стал более подтянутым, смеялся и пел, был добр к сыну. И Уолт должен был быть слепым, чтобы не увидеть, как светилась счастьем мать. Хотя он был рад увидеть ее такой и узнать, что маму больше не избивают, Уолт испытывал чувство, словно он что-то потерял. Раньше они вместе противостояли Стиву — их связывало то, что они были его жертвами. Мальчику казалось, что эту связь не может разорвать ничто, но теперь у него даже складывалось ощущение, что он чужой в собственном доме, что мать снова предала его.
— Что случилось с папой? — спросил он однажды у матери, сидя за кухонным столом и наблюдая, как она делает его любимое печенье.
— Ты про что?
— Он изменился, как будто стал счастливым человеком.
— Ты тоже заметил? — проговорила Розамунда, и на ее лице появилось рассеянное, мечтательное выражение, которого мальчик не мог понять.
— Я вижу, что он больше не пьет, — сказал Уолт. — Но почему? Почему он прекратил это делать?
Розамунда оглянулась, чтобы убедиться, что они одни.
— У него был сильный приступ головокружения, — сообщила она и коснулась виска. — Он был так напугался, что обратился к врачу — наверное, впервые в жизни. Доктор сказал ему, что если он не прекратит выпивать, то может в любое время протянуть ноги. Вот он и завязал.
— Слава Богу! — с чувством воскликнул Уолт. — Так он больше тебя не избивает?
— Избивает? Уолт, не преувеличивай! Я признаю, он иногда бил меня, но какой же мужчина не поколачивает свою жену? Наверное, я сама на это напрашивалась.
От изумления мальчик раскрыл рот, он не мог поверить собственным ушам.
— Но ведь… Но как… — забормотал он. — Я знаю точно, что меня он избивал!