Из этого детского рая Джейми вырвали, когда ему исполнилось восемь лет. Поскольку он редко разговаривал с отцом, его никто ни о чем не предупреждал. Однажды утром мальчика вызвали в отцовский кабинет и сообщили, что завтра они вместе едут в Лондон, чтобы купить школьную форму, а на следующей неделе его посадят в поезд и отправят в Линкольншир, навстречу неведомому.
Джейми помчался к Лу, чтобы попрощаться. Он не плакал — ему было известно, что восьмилетние мальчики не плачут.
Зато плакала Лу. От слез ее щеки быстро стали мокрыми, и даже волосы отсырели. Ее плач лишь усложнил для мальчика задачу сдержаться.
— И все же, малыш, я выторговала для тебя два года чистилища.
— Что?
— Правда. Неужели ты не понимаешь, что это я убедила твоего отца не отправлять тебя в школу уже в шесть лет — ведь именно этого хотела твоя мать. Однако я не смогу оказать эту услугу еще одной маленькой помехе для ее личной жизни по имени Эсмонд.
— Я никогда не забуду того, что ты сделала, Лу.
— Пустяки. Спорим, что ты не будешь писать?
— Спорим, буду?
— На сколько?
— Ставлю полкроны, что я буду писать тебе каждую неделю.
— Договорились.
Они пожали друг другу руки.
Следующие пять лет были годами страха, одиночества и даже иногда беспросветного ужаса.
Школа в Линкольншире была отгорожена от всего мира — словно директор оберегал учеников от всяких контактов с ним. Как воспитанник такой же школы, директор имел садистские наклонности и позволял старшим мальчикам мучить младших.
Джейми трудился не покладая рук, держал голову опущенной и мечтал о каникулах в тихом Грантли.
Когда ему исполнилось тринадцать, он отправился в частную среднюю школу, одну из самых престижных в стране. Войдя через старинные ворота на главный двор и завидев прогуливающихся с уверенным видом толпы старших учеников, он ощутил подступавшую к горлу тошноту. Он уже был достаточно осведомлен и не пошел по центральной дорожке, которая предназначалась для дежурных по школе. Джейми был не единственным мальчиком, который стоял и в благоговейном страхе наблюдал, как эти величественные создания важно шествуют по траве. На них были яркие жилеты и белые гетры — атрибуты учеников старшего возраста.
Страх охватил Джейми потому, что он знал: он будет на побегушках у одного из старших. Хорошо известные ему рассказы о жестокостях, которые доводилось выносить новичкам в таких заведениях, могли заставить сжаться самое храброе сердце.
«К кому из них я попаду?» — подумал мальчик.
— Эй, малец! — крикнули откуда-то сверху.
— Это тебя, Грантли, — сказал кто-то из новичков, нервно ожидавших в тесной комнатушке своего вызова. — Не забывай, что у тебя есть только минута на сборы: потом тебя накажут.
Джейми взлетел по лестнице в коридор, куда выходили комнаты учеников шестого класса. Он уже знал, что все двери будут заперты, за исключением одной — той, в которой он весь следующий год будет исполнять обязанности бесплатного слуги и даже, возможно, любовницы и где его непременно будут за что-то наказывать.
Как ему и сказали, он три раза постучал в приоткрытую дверь — и произнес:
— Сэр, разрешите войти.
— Заходи, заблудшая душа! Почему же ты такой бледный? «Мы знаем, где мы, но не знаем, зачем» — так? Закрой рот, милашка, у тебя вид глупого птенца. Не все так плохо, правда? Перед тобой Гатри Эвримен, твой босс и повелитель на два следующих семестра. Садись.
— Благодарю вас, сэр.
Джейми сел в кресло с высокой спинкой, обитое чуть выцветшим темно-зеленым Дамаском, и, сообразив, что его рот опять непроизвольно открылся, закрыл его. Гатри Эвримен был просто огромным — его рост превышал шесть футов, а телосложением он напоминал игрока сборной команды страны по регби. Однако это сравнение всегда веселило его — он ни за что не соглашался и ногой ступить на игровое поле. «Мне больше по душе чревоугодие», — говаривал он. Джейми показалось, что своим присутствием Гатри заполнил все пространство комнаты. Эта комната была украшена шелковыми портьерами одного цвета с обивкой мебели, над камином висела картина Берн-Джонса, а в курильнице на окне дымилось какое-то благовоние. Здесь явно жил эстет, а не просто школьник. Впечатления не портил ни один школьный предмет; не было тут ни бит, ни фотографий, ни школьной формы.